В тот момент новые слова словно сами появились, исходя из глубин души, из той части, что чувствовала невидимую связь с Касьяном.
— Ты говорил, что сделка касалась деревни, жизни людей. Верно?
— Да, именно так.
— Деревня осталась в безопасности?
Существо замялось.
— Да, она жива.
— Люди не пострадали? Чума не вернулась?
— Нет, не вернулась.
— Тогда сделка выполнена обеими сторонами. Он служил, ты получил службу. Деревня спасена, он получил своё. Всё честно.
Существо колебалось с ответом...
— Нет, так нельзя — он нарушил условия.
— Какие именно? — Маруся сделала шаг вперед, и существо отступило немного, к её удивлению. — Ты говорил: пока мельница работает, он рядом с ней. Мельница всё ещё стоит? Да. Он рядом? Да. Про Зазеркалье в соглашении ничего не было.
Существо молчало.
— Это ты добавил позже, — продолжала Маруся, и голос её становился всё твёрже. — Ты меняешь правила по ходу, чтобы держать его в вечном плену. Это нечестно, даже для тебя.
— Хм... Откуда тебе знать, что для меня честно?
— Я не знаю. Но ты сам сказал: сделка — это договор. А договор работает в обе стороны. Ты не собираешься нарушать слово?
Наступила тишина.
Цепи на Касьяне дрогнули, символы на груди его замерцали и заметно ослабли.
— Мне уже не так больно, — прошептал Касьян. — Спасибо, милая...
Существо долго смотрело на Марусю. Настолько долго, что она успела трижды про себя прочесть «Отче наш», несмотря на сомнения, поможет ли это.
— Ты либо очень умна, либо очень глупа, — наконец произнесло оно. — Пока не решил.
— Я просто хочу забрать его домой.
— Домой, — произнесло существо, будто пробуя слово на вкус. — У таких, как он, дома нет.
— Теперь есть.
Существо молчало долго.
Маруся чувствовала, как напряжение растёт: в воздухе, в земле, в стенах подпола. Казалось, мир вокруг задержал дыхание, ожидая решения.
— Ты права и не права, — сказало существо.
— В чём именно?
— Сделка касалась деревни — это правда. И я... — оно поморщилось, будто было трудно продолжать, — добавлял условия потом. Это тоже правда.
Касьян издал звук — не то стон, не то смех.
— Сто тридцать лет ты меня мучил, чтобы...
— Ты был просто полезен, — перебило существо без признаков сожаления. — И никогда не спорил. До сегодняшней ночи.
— Потому что мне было всё равно.
— А теперь не всё равно, — существо посмотрело на Марусю. — Из-за неё.
Цепи на Касьяне начали бледнеть — из чёрных они становились серыми и полупрозрачными. Символы на груди перестали пульсировать.
— Ладно, я отпущу его, — произнесло существо. — Но...
— Что «но»?
— Ты права: старая сделка завершена. Но теперь будет новая. Душа за душу.
— Я не предлагала никакой новой сделки.
— Это не так. Ты дала слово, — существо улыбнулось зловеще. — Ты хочешь забрать моё — отдай своё. Но я могу изменить условия в знак уважения к твоей смелости.
Касьян попытался сесть, цепи ещё держали его слабо.
— Не слушай его. Что бы он ни предложил, не соглашайся.
— Тихо, — щёлкнул пальцами существо, и Касьян замолчал, схватившись за горло. — Я сейчас с ней разговариваю.
— Ты отпустишь его? — спросила девушка, осознавая, что от её слов сейчас зависит всё.
— Отпущу, когда договоримся, — существо подошло к Марусе, и она не отступила. — Ты предложила душу.
— Я не предлагала.
— И не возьму. Душа влюблённой девушки — мелочь, таких у меня тысячи.
— Чего же ты хочешь?
— Жизни.
Маруся почувствовала холодок.
— Мою?
— Не сейчас. Потом, когда придёт время, — существо склонило голову. — У меня нет терпения играть с мелкими душами. Но иногда люди рождают... особенных детей. С даром, с силой, с чем-то необычным.
— При чём тут дети?
— Ты их родишь. Не завтра и не через год, но родишь. Я это вижу, — существо указало куда-то за её спину, и Маруся обернулась, но там была только стена. — Трое: мальчик и две девочки. Все с искрой в глазах.
Маруся содрогнулась.
— И ты хочешь...
— Нет. Всего одного, на твой выбор. Когда ему исполнится семнадцать, он придёт ко мне — служить, как твой лысый.
Маруся почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Нет.
— Нет?
— Я не отдам ребёнка.
— Тогда он останется здесь, — существо пожало плечами. — И через час от него ничего не останется. Выбирай.
Касьян пытался что-то сказать, но цепи сдерживали его, и он молчал.
Она закрыла глаза.
«Ребёнок, — думала она, — которого ещё нет, которого я даже не зачала. За жизнь человека, который умирает сейчас. Но это будет мой ребёнок, моя кровь, моя душа. А Касьян — чужой, нечистый, проклятый».
Открыла глаза.
— Он не умрёт.
Существо подняло бровь.
— Ребёнок, который придёт к тебе, будет служить, но не умрёт. И через... — она запнулась, — сколько лет Касьян служил тебе?
— Сто тридцать два года.
— Нет. Сколько было изначально в сделке?
Существо помолчало.
— Тридцать.
— Тридцать лет, а потом настоящая свобода, без новых условий и правил. Слово?
— Ты ещё и торгуешься, — в голосе существа прозвучало что-то похожее на удовольствие. — Торгуешься, как на рынке.
— А ты покупаешь. Скажи цену честно или уходи.
Наступила долгая, тяжёлая тишина.
Вдруг существо рассмеялось.
Смех был страшным, многослойным, словно сотня голосов смеялась одновременно.
Стены задрожали, с потолка посыпалась земля.
— Честно, — произнесло оно сквозь смех, — она говорит честно!
Смех оборвался так же внезапно, как начался.
— Хорошо, — сказало существо. — Пусть будет тридцать. Я сохраню жизнь. Слово.
Оно протянуло длинную руку с лишними суставами на пальцах.
Маруся посмотрела на Касьяна, который смотрел на неё со слезами в глазах.
Она не знала, что нечистые тоже могут плакать.
Взяла руку существа.
Холод и огонь, словно удар молнии, прошли через неё, оставив вкус железа во рту и звон в ушах.
Затем существо исчезло, словно его и не было.
Цепи рассыпались в прах.
Касьян долго не мог подняться.
Маруся села рядом, приподняла ему голову и положила к себе на колени.
Он дышал тяжело, с присвистом, а знаки на груди всё ещё были видны — бледные рубцы от ожогов.
— Зачем, — прошептал он, — зачем ты...
— Тихо. Молчи. Тебе нельзя говорить.
— Ребёнок. Ты отдала ребёнка.
— Не отдала, а одолжила на тридцать лет.
— Это...
— Мой выбор, — она ласково погладила его по холодной, гладкой, нечеловеческой щеке. — Мой ребёнок, моё решение.
Касьян закрыл глаза.
— Ребёнок... мог бы быть и мой тоже, — он открыл глаза и посмотрел на неё с болью, от которой она отвернулась. — Ты видела в зеркале. Ты знаешь.
— Знаю.
— И всё равно...
— Ты бы сделал то же самое для меня.
Он не ответил. И не нужно было.
Они лежали молча в подполье: живая девушка и нечистый — человек и не человек, пока не поймёшь кто.
А снаружи начинался рассвет.
— Мне нельзя на солнце, — сказал Касьян.
— Тогда я принесу тебе тень.
— Как?
— Придумаю, — она наклонилась и коснулась лбом его лба. — Теперь я умею хорошо придумывать.
***
Пятнадцать лет спустя
— Мама, почему у папы нет волос?
Маруся повернулась от плиты.
Младшая, Василиса, сидела на лавке, болтая ногами. Ей было шесть — время задавать вопросы.
— Потому что он такой родился.
— А Ерошка говорит, что папа леший, и его глаза ночью горят.
— Ерошка — дурачок и останется дурачком, — Маруся вытерла руки о фартук. — Папа — мельник. Он мелет муку, следит за колесом и ловит мышей на мельнице. Какой же он леший?
— А глаза?
— У многих людей глаза светятся от свечей.
Василиса задумалась.
— Мама, когда Митька уедет?
Маруся замерла, нож завис над морковью.
— Почему ты думаешь, что он уедет?
— Он сказал, что через два года пойдёт учиться. К кому-то важному.
— Это правда, — Маруся продолжила резать, заставляя себя. — Митя будет учиться далеко, но будет приезжать.
— А вернётся навсегда?
— Вернётся.
— Обещаешь?
Маруся посмотрела на дочь.
За окном, на мельничном дворе, Касьян учил старшего сына Митьку чинить колесо.
Парню было пятнадцать, он был вихрастый, с серыми глазами, улыбался, как отец, и упрямый, как мать.
Через два года он уйдёт к тому, с кем была сделка. На тридцать лет.
Но обещал вернуться.
— Обещаю, — сказала Маруся.
Касьян вошёл, когда дети уже спали.
Он двигался бесшумно — за двадцать лет человеческой жизни привычка осталась.
Подошёл сзади, обнял её.
— Она спрашивала про Митьку.
— Знаю, слышал.
— Касьян...
— Он справится, — его губы коснулись её виска. — Он силён — в тебя.
— А если нет?
— Тогда я пойду за ним, как ты пошла за мной.
Маруся повернулась в его объятиях и посмотрела в его серые глаза — те самые, что однажды увидела в святочном зеркале.
— Мы оба — упрямые дураки.
— Это да, — улыбнулся он. — Это всегда было нашей главной чертой.
Снаружи падал мягкий, январский, святочный снег.
Мельница скрипела на ветру, и колесо вращалось, хотя ручей давно замёрз.
Потому что некоторые вещи не меняются.
А некоторые — меняются навсегда.
Конец.
Автор Александр Бор