РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Март подошёл к селу неслышно, как кошка.
Ещё утром стояли морозы, снег скрипел под ногами, а к полудню вдруг начинало капать с крыш, сосульки звенели, падая и разбиваясь на тысячу ледяных осколков, и воздух наполнялся таким хмельным, пьянящим запахом весны, что кружилась голова.
Таисия выходила на крыльцо и подолгу стояла, глядя, как солнце поднимается всё выше, как снег оседает, обнажая тёмные проталины, как воробьи купаются в лужах талой воды, подняв такой галдёж, будто решают мировые вопросы. В саду, у яблонь, обозначились тёмные круги — земля оттаивала, дышала, просыпалась.
Она ждала. Каждый день ждала, что снова стукнет калитка, и на пороге появится он — высокий, неловкий, с опущенными глазами и охапкой дров в руках. Но Спирька не шёл. Прошло три дня, четыре, пять. Таисия уже начала думать, что всё привиделось, что испугала она его своим странным разговором, своими слезами.
На шестой день, когда надежда почти угасла, она вышла во двор и увидела его.
Он стоял у калитки, мял в руках шапку, переминался с ноги на ногу и не решался войти.
— Спирька! — окликнула она, и голос её дрогнул от радости.
Он вздрогнул, поднял голову, покраснел до корней волос.
— Я это... дров ещё принёс, — пробормотал он, кивая на аккуратную поленницу, сложенную у крыльца. Таисия и не заметила, когда он успел. — Вы не серчайте, что без спросу. Я рано пришёл, думал, вы спите ещё.
— Заходи, — сказала она просто. — Заходи, Спирька. Чай пить.
Он вошёл, сел на то же место, на лавку у окна.
Таисия заметила, что сегодня он одет чище — рубаха свежая, валенки без заплат, волосы приглажены, видно, водой мочил. Для неё старался.
Сердце ёкнуло и забилось часто-часто.
Она налила чай, поставила на стол миску с мочёной брусникой — последнее, что осталось от щедрой осени.
Спирька пил молча, только изредка поглядывал на неё и снова отводил глаза.
— Ты чего не заходил так долго? — спросила Таисия, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я уж думала, забыл про меня.
Он замялся, покраснел ещё гуще.
— Думал, — буркнул. — Боялся.
— Чего боялся?
— Вас боялся, — выпалил он и уставился в кружку. — Думал, прогоните. Или... или подумаете чего не так.
Я ведь знаю, что про меня брат наговорил.
Вы, может, думаете, что я такой же.
Таисия долго молчала.
Смотрела на его опущенную голову, на крупные, натруженные руки, сжимающие кружку, и чувствовала, как в груди разливается тепло.
— Не такой ты, — тихо сказала она. — Я же вижу. И Авдотья говорит, что ты добрый.
Он поднял глаза, и в них было столько надежды, что у Таисии защипало в носу.
— Правда?
— Правда.
Они сидели и пили чай, и за окном капало, звенело, пело на все голоса. Весна вступала в свои права, и в этой маленькой избе, пропахшей дымом и брусникой, тоже рождалась своя, особенная весна.
После чая Спирька засобирался, но у двери замялся, топтался, не уходил.
— Таисия, — сказал он вдруг, глядя в пол.
— Вы тогда говорили про дело какое-то... трудное.
Я всё думал. Вы скажите.
Я сделаю.
У Таисии перехватило дыхание. Вот оно. Сейчас или никогда.
— Спирька, — начала она и запнулась.
— Ты только не пугайся. И не думай обо мне плохо.
Я всё объясню.
Он смотрел на неё с тревогой, но не отводил взгляда.
— Я слушаю.
Она села на лавку, он сел рядом, на самый краешек.
Таисия долго молчала, собираясь с духом.
Потом заговорила — тихо, сбивчиво, но честно.
— Ты знаешь, как я живу.
Знаешь, что говорят про меня. Часть правда, часть нет.
Был грех у меня, большой. Но я за него сполна отстрадала.
А теперь... теперь одна я.
И нет у меня ничего. И не будет, видно. Кроме одного.
Она замолчала, сцепила руки, чтоб не дрожали.
— Хочу я дитя, Спирька.
Очень хочу. Чтоб было кого любить, чтоб не одна я на белом свете.
Всю зиму думала, ночами не спала, всё металась.
И поняла: не могу я больше одна. Не могу без ребёнка.
Бабка Авдотья говорит, что можно... но для этого мужчина нужен.
А у меня никого нет.
Спирька сидел бледный, неподвижный. Только кадык ходил по горлу — глотал часто.
— А я? — спросил он хрипло. — Я что, не мужчина?
Таисия закрыла глаза. Сказать это вслух было страшнее, чем признаться в грехе.
— Ты — единственный, кто на меня смотрит по-человечески, — прошептала она.
— Я потому и говорю с тобой. Спирька... прошу тебя.
Одну ночь.
Всего одну ночь.
Не для блуда, не для грязи.
Я не гулящая, ты пойми.
Мне дитя нужно. Ты молодой, здоровый, добрый.
Если уж и рожать от кого — то только от такого, как ты.
Она открыла глаза и посмотрела на него. Он сидел белый как мел, губы дрожали.
— Ты чего, Таисия, — прошептал он. — Это ж... это ж как?
Я не понимаю.
Ты меня любишь, что ли?
— Не знаю, — честно сказала она. — Может, и люблю.
А может, просто отчаялась. Но ты мне не чужой.
Ты единственный, кто за всё это время руки мне подал, а не пнул. Если и быть с кем — то только с тобой. По-честному.
Спирька молчал долго, очень долго. За окном капало, где-то закричала галка, ветер качнул ставень.
Потом он поднял на неё глаза — и в них не было отвращения, не было того грязного блеска, которого она боялась.
Только боль и надежда.
— А если я не хочу одну ночь? — тихо спросил он.
— Если я хочу всегда?
Таисия замерла.
— Чего? — переспросила она, не веря ушам.
Спирька вскочил, заметался по избе, как зверь в клетке.
Потом остановился, повернулся к ней, и в глазах его было отчаяние.
— Вы чего не понимаете, Таисия? — заговорил он сбивчиво, горячо. — Я ж на вас смотреть не могу спокойно. Как увижу — сердце колотится, руки трясутся.
Я дрова эти специально носил, чтоб только увидеть.
Я ночами не сплю, всё думаю о вас. А вы... вы про одну ночь говорите, а меня будто и нет.
Как будто я — так, бык на случку, не человек.
Таисия смотрела на него и не верила.
Этот мальчишка, этот застенчивый, краснеющий парень — он что, любит её?
Её, грешницу, блудницу, которую все презирают?
— Спирька, — прошептала она. — Ты чего говоришь-то? Опомнись.
— Нечего мне опоминаться, — он подошёл ближе, сел перед ней на корточки, заглянул в глаза.
— Я всё понимаю.
Про вас что говорят — я не верю.
А если и было что — мне всё равно. Вы добрая.
Вы красивая.
Вы одна на всём свете такая.
Я... я жениться на вас хочу.
По-настоящему.
Чтоб не одна ночь, а вся жизнь.
У Таисии земля ушла из-под ног. Она схватилась за лавку, чтоб не упасть.
— Ты с ума сошёл, — выдохнула она. — Кто ж тебе позволит? Брат? Отец? Село?
Они же тебя со свету сживут.
— А мне плевать, — твёрдо сказал Спирька, и в голосе его появилась такая сила, какой Таисия в нём и не подозревала.
— Я взрослый. Я сам решаю.
Если вы согласны, я хоть завтра к батюшке пойду.
Пусть венчает.
Таисия смотрела на него и плакала. Слёзы текли по щекам, она их не вытирала.
— Спирька, — шептала она. — Спирька, дурачок ты..
. Зачем тебе такая, как я?
Молодой ты, красивый, любая девка пойдёт.
А я... я грешница, меня люди проклинают.
Я мужа похоронила, говорят, что я его убила. Я тебе жизнь сломаю.
— А вы не решайте за меня, — он взял её руки в свои, большие, тёплые, шершавые. — Я сам решу.
И жизнь моя — моя.
Хочу с вами жить.
Если вы согласны.
— Я не могу тебе обещать, — сказала она наконец. — Я не знаю. Ты дай мне время подумать. А пока... пока просто будь рядом. Ладно?
— Ладно, — кивнул он.
— Я буду.
Я всегда рядом буду.
— И... — она запнулась, покраснела, как девочка. — И про ночь... ты не думай, что я гулящая.
Я не для забавы.
Я для дитя.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Я всё знаю. И если вы захотите эту ночь — я согласен.
Только пусть она не одна будет. Пусть наша будет.
Он поднялся, постоял, глядя на неё, потом шагнул к двери, но на пороге обернулся.
— Таисия... я всё равно на вас женюсь. Чего бы ни стоило.
И ночь та пусть будет первой, а не последней.
И вышел.
Таисия долго сидела неподвижно, глядя в одну точку.
За окном смеркалось, капель стихла, морозец снова начал схватывать лужи тонким ледком.
Весна днём, зима ночью — как и в жизни.
Она подошла к иконе, упала на колени.
— Господи, — прошептала она. — Что же это? Испытание или дар? Я уж и не знаю, как молиться, чего просить. Ты укажи, Господи.
Я слепая, как бабка Авдотья.
Не вижу пути.
Лампадка теплилась ровным огоньком, и в этом огоньке чудился Таисии ответ.
Тихий, негромкий, но ясный: не бойся. Не беги. Откройся.
Она легла спать, но долго не могла уснуть. Вспоминала каждое слово Спирьки, его глаза, его руки.
И вдруг поняла: а ведь это оно. То самое, о чём она и мечтать не смела. Не ночь для дитя, а живой человек, который хочет быть с ней. По-настоящему. Навсегда.
— Господи, — прошептала она в темноту. — Если это Ты послал — спасибо. А если искушение — дай сил устоять.
За окном взошла луна, залила избу бледным, холодным светом. Но Таисии было тепло. Впервые за долгие годы — тепло на душе.
И где-то в глубине живота, там, где могла бы зародиться новая жизнь, что-то дрогнуло. То ли надежда, то ли предчувствие. То ли сама весна, которая не спрашивает, кому цвести, а кому — замерзать навсегда.
***
Апрель вступил в свои права властно и необратимо.
Снег сошёл в одну неделю — побежали ручьи по улицам, вздулась река, вышла из берегов, затопила низины.
Воздух наполнился таким густым, терпким запахом влажной земли, прелой листвы и первой зелени, что кружилась голова.
Солнце поднималось всё выше, грело уже не по-весеннему, а почти по-летнему, и бабы выходили на завалинки, щурились, подставляя бледные после зимы лица.
Таисия почти не выходила со двора. Сидела у окна, глядела, как тает последний снег в огороде, как обнажаются чёрные, жирные гряды, как набухают почки на яблонях
. В избе стало тепло, даже днём можно было не топить, и она распахивала окна, впуская весенний воздух — свежий, пьянящий, как молодое вино.
Но на душе у неё было пасмурно.
Месяц прошёл с того дня, как Спирька сидел на этой лавке, сжимал её руки и говорил такие слова, от которых сердце замирало. Месяц, как она открыла ему самое сокровенное — свою тоску по дитю, свою готовность на одну ночь, свою тайную надежду. И что же?
Тишина.
Он не приходил. Совсем.
Таисия видела его издалека — раза три или четыре.
Он шёл по улице, торопился куда-то, и когда замечал её, замедлял шаг, смотрел долго, задумчиво, будто решал что-то важное.
А потом отводил глаза и уходил дальше, не оборачиваясь.
Она не окликала.
Гордость не позволяла, да и страх — вдруг он передумал, вдруг испугался, вдруг понял, что она ему не пара, что такая, как она, только жизнь сломает?
Ночами она не спала.
Лежала на широкой кровати, смотрела в потолок, и мысли крутились, как колёса мельничные: что сказала не так, что сделала не эдак, почему молчит, почему не идёт?
Может, пересказал кому?
Может, теперь все узнают, что она сама навязывалась парню, сама просила ночи?
От этой мысли становилось так стыдно и страшно, что хотелось выть в голос.
Но она молчала, только слёзы текли по щекам, и она не вытирала их — пусть.
А днём выходила на крыльцо, подставляла лицо солнцу и думала: ну дай ты мне хоть капельку радости, Господи.
Хоть маленькую. Хоть знак какой, что не зря всё это, что не бросил он меня, не забыл.
Солнце светило ярко, слепило глаза, отражалось в лужах миллионами искр. Где-то в кустах заливисто пел дрозд, выводил такие трели, что душа замирала.
А Таисии хотелось плакать от этой красоты, от этого тепла, от этой жизни, которая бурлила вокруг, но обходила её стороной.
Хворост она собирать почти перестала — тепло стояло, можно было и не топить.
Но к Авдотье ходила по-прежнему, через день, через два.
Несла старухе то хлеба, то картошки, то просто так, посидеть, помолчать, послушать мудрые слова.
Авдотья встречала её всегда одинаково — поворачивала слепое лицо к двери, улыбалась:
— А, Таисьюшка пришла. Проходи, милая. Заждалась я тебя.
Таисия садилась на лавку, смотрела на огонь в печи, молчала. Авдотья не торопила, перебирала свои травы, шуршала тряпицами, иногда напевала что-то старинное, протяжное.
— Бабушка Авдотья, — не выдержала однажды Таисия. — А Спирька к вам заходит?
Авдотья помолчала, потом ответила спокойно:
— Заходит. Как же, заходит. Дрова приносит, помогает по хозяйству.
— А говорит что-нибудь? — замерла Таисия.
— Говорит, — кивнула старуха. — О погоде говорит, о лесе, о птицах. А о тебе — молчит.
Таисия вздохнула, уткнулась взглядом в пол.
— Может, испугался? — прошептала она. — Может, я зря всё это... наговорила ему? Не надо было?
Авдотья отложила травы, повернулась к ней всем телом.
— Слушай меня, доченька.
Не зря. Не бывает зря.
Всё, что от души идёт, — оно впрок. А он парень не простой.
Он думает. Долго думает, но уж если решит — кремень.
Ты не торопи.
Пусть дозреет.
— А если не дозреет? — в глазах Таисии стояли слёзы. — Если уйдёт?
— Значит, не судьба, — просто сказала Авдотья. — Но я чую: не уйдёт.
Он на тебя смотрит, как на икону.
Я хоть и слепая, а вижу.
Таисия усмехнулась сквозь слёзы:
— Как же вы видите, бабушка?
— Сердцем, доченька, сердцем. Оно у меня зрячее.
В середине апреля, когда солнце пригрело уже совсем по-летнему, а на проталинах проклюнулась первая зелень — робкая, яркая, нежная, — случилось то, чего Таисия не ждала.
Она сидела на крыльце, грелась, слушала птиц. Воробьи галдели наперебой, где-то вдалеке куковала кукушка, считала кому-то годы.
В саду, у забора, уже показались первые листья крапивы — зелёные, сочные, так и тянуло сорвать.
И вдруг калитка скрипнула.
Таисия обернулась и замерла. Во дворе стояла Машутка
. Похудевшая, бледная, в старой кофте не по размеру, но с той же светлой головёнкой и большими, серьёзными глазами.
— Машутка! — Таисия вскочила, шагнула к ней.
— Ты как? Ты что?
Девочка оглянулась на калитку, приложила палец к губам — мол, тихо, — и подбежала к крыльцу.
— Тётя Таися, я на минуточку, — зашептала она торопливо.
— Мамка в город уехала, на базар, до вечера не будет.
Я вырвалась, чтоб проведать вас. Вы как?
Таисия прижала её к себе, гладила по голове, и слёзы текли по щекам.
— Живая я, Машутка, живая. А ты как? Не бьёт тебя мать?
— Бьёт, — спокойно сказала девочка, будто о погоде.
— Но я терплю. Я крепкая.
Я к вам всё равно приду. Вы не бойтесь.
— Господи, — прошептала Таисия. — Да за что ж тебе такое?
— А это ничего, — Машутка вдруг улыбнулась светло, по-детски. — Зато я знаю, что вы есть.
Я когда мне плохо, я про вас думаю. И легче становится.
Таисия смотрела на неё и не верила. Этот ребёнок, которого мать лупит и запирает, — он пришёл её утешать.
— Машутка, — сказала она твёрдо. — Если совсем невмоготу станет — ты беги ко мне.
Прячься у меня.
Я никому не отдам. Слышишь?
— Слышу, — кивнула девочка. — Только вы тогда дверь не запирайте. А то я постучу, а вы не услышите.
— Не запру, — пообещала Таисия. — Никогда не запру.
Они посидели на крыльце, обнявшись. Солнце грело, птицы пели, где-то за огородами заливалась свирель — пастух выгонял стадо. И в этом весеннем шуме было что-то такое успокаивающее, вечное, что Таисии показалось: всё будет хорошо. Обязательно будет.
— Мне пора, — Машутка вскочила, поцеловала Таисию в щёку. — Я ещё приду. Вы ждите.
И убежала, только пятки засверкали. Таисия смотрела ей вслед, и на душе теплело.
Вечером она снова пошла к Авдотье. Лес стоял влажный, парной, пахло прелью и берёзовым соком.
Где-то в глубине ухал филин, готовился к ночной охоте.
Таисия шла не спеша, вдыхала весенний воздух, и впервые за долгий месяц ей дышалось легко.
В избушке горел огонёк. Таисия вошла, разделась, села на лавку. Авдотья, как всегда, сидела у печи, перебирала коренья.
— Бабушка Авдотья, — сказала Таисия. — Машутка сегодня приходила.
— Знаю, — кивнула старуха. — Чуяла. Как она?
— Худая, бледная. Мать бьёт. Я сказала ей — беги, если что, укрою.
— Правильно сказала, — одобрила Авдотья. — Дитя не должно страдать. А мать её... что мать?
Сама несчастная, вот и злится.
Ты её не суди.
— Я не сужу, бабушка. Мне жалко их обеих.
— Это хорошо, — улыбнулась Авдотья. — Жалость — она от Бога.
Помолчали. В печи потрескивали дрова, за окном смеркалось.
— Бабушка Авдотья, — вдруг спросила Таисия. — А вы знаете, почему Спирька не приходит?
Авдотья вздохнула, отложила коренья.
— Знаю, доченька. Думает он. Ты ему такое сказала, что у парня в голове всё перевернулось.
Он ведь никогда не думал, что на него могут так посмотреть. Что его могут попросить о таком... довериться так.
— И что же мне делать? — в голосе Таисии звучало отчаяние.
— Ждать, — просто сказала Авдотья. — Ждать и верить. Он придёт.
Я его знаю.
Он как весенний ручей: долго под снегом собирается, а уж как прорвётся — не остановишь.
Таисия вздохнула, поднялась.
— Пойду я, бабушка. Темнеет уже.
— Иди с Богом, милая. И помни: всё, что делается, — к лучшему.
Она вышла из леса, когда уже совсем стемнело.
Небо вызвездило, месяц взошёл тонкий, молодой, как серп. В воздухе пахло весной и ещё чем-то неуловимым — то ли надеждой, то ли обещанием.
Таисия шла домой и вдруг, уже у самой околицы, увидела его. Спирька стоял у её калитки, прислонившись к столбу, и смотрел на месяц.
Она замерла, сердце ухнуло в пропасть. Он услышал шаги, обернулся. В лунном свете лицо его казалось бледным, глаза тёмными, глубокими.
— Таисия, — сказал он тихо. — Я долго думал.
Можно, я войду?
Она стояла, не в силах вымолвить ни слова.
Только кивнула и отворила калитку.
Он вошёл. За ним, в распахнутую калитку, хлынул весенний воздух — тёплый, влажный, обещающий.
И где-то вдалеке, в лесу, запел соловей — впервые в этом году.
Таисия закрыла калитку и пошла в дом. Спирька — за ней.
И в этом молчаливом следовании было что-то такое древнее, правильное, от чего замирало сердце.
В избе она зажгла лампаду, повернулась к нему.
Он стоял у порога, мял в руках шапку, смотрел на неё — и в глазах его не было ни страха, ни похоти, ни сомнения
. Была только решимость.
— Я всё понял, Таисия, — сказал он тихо, но твёрдо.
— Я согласен.
На всё согласен.
И на ночь, и на жизнь. Только... только ты уж не прогоняй меня больше. Ладно?
Таисия шагнула к нему, прижалась лицом к его груди, и слёзы хлынули сами — уже не от горя, а от счастья. Он обнял её осторожно, будто боялся раздавить, и гладил по голове, и шептал что-то нежное, глупое, такое родное.
За окном пел соловей. Месяц поднимался всё выше, заливая избу серебряным светом. И в этом свете, в этом пении, в этом тепле двоих, нашедших друг друга, рождалась новая весна.
Таисина весна.
. Продолжение следует.
Глава 5