РАССКАЗ. ГЛАВА 5
Май пришёл в село буйный, зелёный, неудержимый.
В одну неделю всё вокруг взорвалось листвой, травой, цветами.
Сады стояли в бело-розовом тумане — яблони, вишни, груши осыпали землю лепестками, и ветер носил их по улицам, путал в волосах, залетал в открытые окна.
Пчёлы гудели над цветами неумолчно, деловито, будто знали, что лето коротко, надо успеть.
Таисия просыпалась рано, когда солнце только золотило верхушки деревьев, а в траве ещё блестела роса.
Открывала окно, вдыхала терпкий, сладкий воздух, и сердце замирало от счастья.
Простого, бабьего счастья, которое она и забыла уже, как оно пахнет.
Спирька приходил каждый вечер. После работы, когда солнце клонилось к закату, он появлялся в калитке — с охапкой дров, хотя дрова уже были не нужны, или с рыбиной, пойманной в реке, или просто так, с пустыми руками, но с таким светом в глазах, что Таисия таяла.
Они сидели на крыльце, смотрели на закат.
Спирька молчал больше, говорила Таисия — рассказывала о своей жизни, о детстве, о приюте, о Петре. Он слушал, не перебивая, только иногда брал её руку в свою и сжимал осторожно, будто боялся сделать больно.
— Ты чего молчишь всё? — спросила она однажды. — Неинтересно?
— Интересно, — ответил он тихо. — Я слушаю. Я запоминаю.
Ты у меня одна, я хочу всё про тебя знать.
У Таисии от этих слов щемило сердце.
Она привыкла, что её не слушают, не слышат, не замечают.
А этот парень — он впитывал каждое слово, как земля воду.
Днём она работала в огороде. Вскопала гряды, посадила картошку, лук, морковь — всё, что успела. Спирька помогал по вечерам, перекапывал то, что ей одной было не под силу, носил воду из реки, чинил забор.
Соседи косились, но молчали — пока. Таисия знала, что это молчание ненадолго, что скоро грянет буря, но старалась не думать.
Жила сегодняшним днём, как в последний раз.
Однажды, когда они сидели на крыльце, она спросила его напрямик:
— Спирька, а ты не боишься? Люди что скажут? Брат твой? Отец?
Он помолчал, потом ответил, глядя на закат:
— Боюсь. Кто ж не боится?
А только страх — он как сорняк.
Если дать ему волю, всё поле заглушит. А у меня там, — он прижал руку к груди, — там не сорняки.
Там цветы. Ты.
Таисия заплакала.
Он испугался, начал утешать, вытирать слёзы своими шершавыми ладонями.
— Ты чего? Я чего не так сказал?
— Всё так, — шептала она сквозь слёзы.
— Всё так, Спирька.
Просто я... я не привыкла, чтоб со мной так.
— Привыкай, — сказал он просто. — Я долго шёл к тебе.
Теперь не уйду.
К Авдотье они ходили вместе. Старуха встречала их на пороге, улыбалась слепым лицом:
— Чую, чую, вдвоём идёте. Ну, проходите, голуби.
Спирька приносил ей то молока, то хлеба, то просто дров наколет — и сидел молча, слушал, как бабы разговаривают.
А они говорили о жизни, о детях, о судьбе.
— Бабушка Авдотья, — спросила как-то Таисия. — А грех это? Что мы с ним?
Не венчанные, а... вместе?
Авдотья долго молчала, перебирала травы. Потом ответила:
— Грех, доченька, он не в том, что двое любят друг друга.
Грех — в злобе, в зависти, в предательстве.
А вы чисты друг перед другом. Бог видит.
— А люди? — горько усмехнулась Таисия.
— А люди... — Авдотья вздохнула. — Люди всегда найдут, за что осудить. Ты не о людях думай.
Ты о нём думай, о себе, о дитятке, если Бог даст.
При слове "дитятко" Таисия замерла, покраснела.
Спирька тоже засмущался, уставился в пол.
— А если не даст? — тихо спросила Таисия.
— Значит, не время, — спокойно ответила старуха. — Значит, надо ещё подождать.
Или не судьба вам дитя.
Тогда друг для друга будете — тоже счастье.
Машутка приходила тайком, когда мать уезжала в город или запиралась пьяная.
Таисия кормила её, поила чаем с вареньем, гладила по голове. Девочка расцветала в её доме, как тот самый майский цветок.
— Тётя Таися, — спросила она однажды, глядя на Спирьку, который чинил крыльцо.
— А дядя Спирька теперь у вас жить будет?
Таисия смутилась, покраснела.
— Пока нет, Машутка. Пока только в гости ходит.
— А чего? — девочка смотрела серьёзно, по-взрослому.
— Пусть живёт. Он добрый.
И вас любит. Я вижу.
— Откуда ты знаешь? — улыбнулась Таисия.
— А по глазам видно, — просто сказала Машутка.
— Он на вас так смотрит, как моя мамка никогда на меня не смотрела. Как на солнышко.
Таисия обняла её, прижала к себе.
— Вырастешь, Машутка, — прошептала она. — Счастливая будешь. Обязательно.
В середине мая случилось то, чего Таисия боялась и ждала одновременно.
Они сидели вечером на крыльце, обнявшись.
Смеркалось, пели соловьи, пахло цветущей черёмухой так, что кружилась голова.
И вдруг Спирька повернулся к ней, взял её лицо в ладони, заглянул в глаза.
— Таисия, — сказал он тихо, но твёрдо.
— Я хочу, чтоб ты моей женой стала. По-настоящему.
Перед Богом и людьми.
У неё перехватило дыхание.
— Спирька... ты понимаешь, что говоришь? Меня же всё село... твой брат... отец...
— А мне плевать, — он сказал это спокойно, без надрыва, но так, что она поняла: это навсегда.
— Я всё решил. Завтра пойду к батюшке, поговорю.
Если надо — в другой приход пойдём, где не знают.
Хоть на край света.
— А дитя? — прошептала она. — Если я не могу родить?
Если Бог не даст?
— Значит, будем вдвоём, — он улыбнулся — впервые так открыто, светло.
— Я с тобой хочу быть.
С тобой, а не с детьми.
Поняла?
Таисия смотрела на него и не верила.
Этот мальчишка, который ещё месяц назад краснел и мял шапку, сейчас говорил такие слова, от которых у неё подкашивались ноги.
— Спирька, — прошептала она. — Спирька, родной мой...
Он поцеловал её.
Осторожно, впервые, будто пробуя на вкус.
А потом прижал к себе и долго сидел молча, гладя по голове.
Соловьи пели, заливаясь, и в их песне чудилось обещание счастья. Того самого, которого Таисия не ждала, не надеялась, не смела просить у Бога.
Ночью она не спала.
Лежала в его руках, слушала, как бьётся его сердце, и думала: Господи, за что мне такое? Чем заслужила?
Я же грешница, я же хуже всех, я же...
— Ты чего не спишь? — прошептал он сквозь дрёму.
— Думаю, — ответила она. — Думаю, за что ты мне такой?
— Ни за что, — улыбнулся он в темноте. — Просто так. Люблю — и всё.
Она заплакала, уткнувшись ему в плечо.
А он гладил её по спине, по волосам, и шептал что-то нежное, глупое, такое родное.
За окном светало. Проснулись птицы, запели на все голоса.
Новый день вставал над селом — день, который мог стать первым днём её новой жизни.
Таисия закрыла глаза и впервые за многие годы уснула с улыбкой.
****
Июнь вступил в свои права тёплый, щедрый, изобильный.
Отцвели сады, осыпали землю белым снегом лепестков, и на смену им пришла густая, сочная зелень. Трава поднялась по пояс, в лугах запестрели цветы — жёлтые лютики, синие колокольчики, розовые кашки. Пчёлы гудели неумолчно, собирали взяток, и мёд в этом году обещал быть душистым, липовым, потому что липы как раз зацвели — стояли в золотистом облаке, и запах от них разносился на всю округу.
Река вошла в берега, успокоилась после половодья, текла медленно, величаво, отражая в себе высокое синее небо с редкими белыми облаками.
По утрам над водой поднимался туман — молочный, густой, он стелился по лугам, и в нём тонули деревья, кусты, даже дома на окраине.
А к полудню туман рассеивался, и солнце начинало печь уже почти по-летнему, обещая жаркий день.
Таисия просыпалась рано, выходила на крыльцо и подолгу стояла, вдыхая этот утренний, влажный, напоённый травами воздух.
Живот её немного округлился .
Она носила просторные сарафаны, подвязывалась высоко под грудью, и всё равно соседи косились, шептались за спиной.
Но ей было всё равно.
Спирька был рядом.
*****
Венчались они в конце мая, в маленькой церквушке на соседнем погосте, за три версты от села. Батюшка там был старый, добрый, не стал расспрашивать, только поглядел на Таисии живот, вздохнул, но венчал — благословил, как положено.
Свидетелями были чужие люди, случайно зашедшие поставить свечки, да Авдотья, которую Спирька привёз на телеге, укутанную в платки.
— Ну, дети, — сказал батюшка, когда всё кончилось.
— Живите в любви и согласии.
Бог вас благословит.
Таисия стояла с венцом на голове, чувствуя, как тяжёлые слёзы катятся по щекам.
Спирька держал её за руку, и рука его была тёплая, надёжная.
Авдотья в углу крестилась слепым лицом к иконам и улыбалась.
Домой возвращались лесом. Вечерело, солнце садилось за дальние ели, и лес стоял в золотистом мареве.
Куковала кукушка, где-то в глубине стучал дятел, пахло хвоей и цветущим иван-чаем.
Таисия прижималась к Спирьке, и сердце её заходилось от счастья.
— Спирька, — прошептала она. — А мне не верится.
Всё как во сне.
— Не во сне, — ответил он, целуя её в висок. — Наяву. Теперь навсегда.
В село они вернулись затемно.
У калитки их ждал Колька.
Пьяный, злой, с перекошенным лицом.
— Ах ты, сука! — заорал он, кидаясь на брата.
— Ты что ж делаешь, ирод?
На блуднице женился?
Всё село смеётся!
Отца позоришь!
Спирька заслонил Таисию собой, принял удар на плечо, но не ответил. Только сказал тихо, но твёрдо:
— Уйди, Коль.
Не твоего ума дело.
Я её люблю.
И она моя жена перед Богом.
Колька замахнулся снова, но тут из темноты выступил Игнат, оттащил его.
— Пойдём, Коль.
Потом разберёмся. Не при свидетелях.
Они ушли, матерясь вполголоса. Таисия дрожала, прижимаясь к Спирьке.
— Боюсь я, — прошептала она. — Они не успокоятся.
— Не бойся, — ответил он.
— Я рядом.
Я всегда рядом.
В ту ночь они долго не могли уснуть. Лежали, обнявшись, слушали, как за окном поёт соловей, как шумит ветер в саду, как где-то далеко лают собаки.
А под утро Таисия вдруг почувствовала толчок в животе — слабый, робкий, но явственный.
— Спирька! — вскрикнула она. — Толкается!
Он приложил ладонь к её животу, замер.
И вдруг широко улыбнулся — впервые так открыто, по-детски.
— Живой, — прошептал он. — Наш, живой.
И оба заплакали — от счастья, от облегчения, оттого, что всё не зря.
****
Июнь шёл своим чередом.
Таисия работала в огороде, сколько позволяло положение, Спирька косил сено на дальних лугах, возвращался усталый, пропахший потом и травой, но всегда находил силы обнять её, погладить по животу, пошептаться с будущим дитём.
Соседи по-прежнему косились, но открыто не выступали.
Только Нюра однажды, встретив Таисию у колодца, плюнула под ноги и процедила:
— Блудница. И парня сгубила.
Теперь дитё подзаборное родишь.
Таисия промолчала.
Только вёдра поставила, выпрямилась, глянула ей прямо в глаза — спокойно, твёрдо.
И Нюра вдруг отвела взгляд, попятилась, заспешила прочь.
А вечером, когда Таисия рассказывала об этом Спирьке, он усмехнулся:
— А ты не смотри на них.
Они злые, потому что несчастные.
А мы — счастливые. Это им и завидно.
****
Машутка приходила теперь чаще. Мать её совсем запила, мужиков водила, на дочь рукой махнула. Таисия кормила девочку, мыла, причесывала, читала ей сказки — те, что сама помнила из далёкого детства.
Машутка сидела, прижавшись к ней, слушала, и глаза её светились.
— Тётя Таися, — спросила она однажды. — А можно я буду вас мамой называть?
Таисия замерла.
Сердце её сжалось и забилось часто-часто.
— А как же твоя мама?
— А она не мама, — просто сказала девочка.
— Она пьёт и бьёт.
А вы — добрая. Вы как мама.
Таисия заплакала, прижала её к себе.
— Зови, Машутка. Зови, родная.
Я для всех теперь мама.
Спирька, слышавший этот разговор с крыльца, вошёл в избу, обнял их обеих — свою жену и чужую девочку, которая стала своей.
— Будет у нас большая семья, — сказал он. — Всем места хватит.
****
В конце июня, накануне Иванова дня, случилось то, чего Таисия ждала и боялась.
Пришла Степка, мать Машутки, пьяная, злая, в сопровождении Нюры и ещё двух баб.
Ворвалась во двор, заорала:
— Отдавай дочь, блудница!
Мало тебе мужа чужого, ты и детей воровать удумала?
Таисия вышла на крыльцо, встала, скрестив руки на груди.
Живот уже заметный, но она держалась прямо, не сутулилась.
— Не отдам, — сказала тихо, но твёрдо. — Ты её бьёшь, моришь голодом, по пьянке по миру пускаешь.
А я её кормлю, жалею, люблю.
Она сама ко мне пришла.
И сама остаться хочет.
— Ах ты! — Степка рванулась вперёд, но из-за угла вышел Спирька с топором в руках.
Не замахивался, просто стоял и смотрел.
— Уходите, бабы, — сказал он спокойно. — Не по-хорошему же будет.
Бабы попятились. Степка заматерилась, но отступила к калитке. На прощание обернулась, крикнула:
— В суд подам! Не отдам дочь блуднице!
— Подавай, — ответил Спирька.
— А я скажу, как ты дитё мучаешь.
И соседи подтвердят.
Не все, а найдутся.
Степка сплюнула и ушла. Больше она не приходила.
****
А на Иванов день случилось чудо. Таисия проснулась рано, вышла в сад — и ахнула.
Вся яблоня, та самая, старая, что росла у крыльца, стояла в цвету. В конце июня, когда уже завязь должна быть, — а она цвела, белая, душистая, будто вернулся май.
— Господи, — прошептала Таисия, прижимая руки к груди.
Спирька вышел следом, обнял её сзади.
— Это тебе, — сказал он. — Это Бог тебя благословляет. За всё, что вытерпела.
За всё, что выстояла.
Таисия заплакала.
А яблоня цвела, и лепестки падали на них, на траву, на крыльцо, устилая всё белым, чистым, как фата невесты.
В тот же день, к вечеру, когда солнце садилось за лесом, Таисия впервые ясно почувствовала, как дитя сильно толкнулось внутри.
Не робко, как раньше, а властно, требовательно. Будто говорило: я здесь. Я с вами. Я буду.
— Спирька, — позвала она. — Иди сюда. Чувствуешь?
Он приложил ладонь к её животу и замер. Толчок повторился — сильный, уверенный.
Спирька побледнел, потом покраснел, потом вдруг засмеялся — громко, счастливо, как мальчишка.
— Сын! — выдохнул он. — Сын будет!
— А может, дочь? — улыбнулась Таисия.
— Всё равно, — он обнял её, прижал к себе. — Лишь бы наш. Лишь бы здоровый.
Они стояли в саду, обнявшись, и смотрели на закат.
Солнце уходило за горизонт, окрашивая небо в золотисто-розовые тона. Где-то вдали запел соловей — на прощание, перед тем как замолчать до следующей весны. Пахло цветущей яблоней и мёдом.
И в этом вечернем покое было столько счастья, что Таисия не верила — что это с ней, что это наяву.
— Спирька, — прошептала она. — А помнишь, как я тебя просила об одной ночи? А ты... ты всё иначе повернул.
— Помню, — ответил он. — И ни разу не пожалел.
— А люди? — она кивнула в сторону села, откуда доносился лай собак и редкие голоса. — Они так и будут звать меня грешницей.
Блудницей.
Спирька взял её лицо в ладони, заглянул в глаза.
— А пусть зовут, — сказал он тихо, но твёрдо.
— Ты для меня не грешница.
Ты — жена.
Ты — мать моего дитя.
Ты — моё солнце. А остальное... остальное не важно.
Таисия прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди
. И впервые за много лет ей показалось, что она дома.
Что есть на свете место, где её любят просто так, ни за что.
Что есть человек, для которого она — не грешница, не блудница, не изгой.
Просто Таисия. Любимая.
А яблоня всё цвела. Лепестки падали, кружились в воздухе, ложились на траву белым покрывалом. И где-то в глубине сада запел соловей — ту самую песню, которую поют только раз в жизни, для самых счастливых.
Утром, когда они проснулись, за окном пели птицы, солнце заливало избу золотым светом, и пахло свежестью, травой, счастьем.
Таисия вышла на крыльцо и ахнула: яблоня облетела вся. Белые лепестки устилали землю, как снег. Но на ветках уже виднелись маленькие, зелёные завязи — будущие яблоки.
— Чудо, — прошептала она.
— Не чудо, — Спирька обнял её сзади. — Жизнь. Просто жизнь.
И они стояли так, обнявшись, глядя на сад, на солнце, на весь белый свет, который наконец-то перестал быть враждебным. Который наконец-то принял их.
Где-то за околицей запел пастуший рожок, оповещая, что пора выгонять скотину. Начинался новый день. Обычный, трудовой, деревенский день. Но для Таисии он был первым днём её настоящей жизни. Жизни, в которой есть любовь, есть надежда, есть будущее.
Она положила руку на живот, чувствуя, как там бьётся новая жизнь, и улыбнулась.
— Спасибо, Господи, — прошептала она. — Спасибо тебе за всё.
И яблоня в ответ качнула ветвями, осыпая их последними лепестками — благословляя, прощая, принимая.
. Конец