Часть 11. Глава 20
…потому что это единственное, что меня действительно волнует в любой коммуникации с ней. Дочка – вот единственная ниточка, которая нас ещё связывает.
– Да, с ней всё хорошо, она с бабушкой, дома, я просто… Тут такое дело, понимаешь...
– Говори уже быстрее, простудиться успею, пока ты тянешь, – резко бросаю, переминаясь с ноги на ногу. Холодный питерский ветер пробирается под куртку, заставляя поёживаться.
– Я попала в аварию.
Эти три слова заставляют меня напрячься, хотя тон, которым сказаны, явно указывает на отсутствие серьёзных последствий. Но рефлекс срабатывает мгновенно.
– Элла точно не с тобой? – переспрашиваю на всякий случай, чувствуя, как холод пробирается уже не снаружи, а изнутри.
– Нет, я же сказала: она с бабушкой, а я поехала по делам, – терпеливо, словно ребёнку, объясняет Алина.
– Так, ясно. Ты сама не пострадала? – спрашиваю уже спокойнее, но в голосе всё ещё сквозит настороженность.
– Нет, но машина… – она замолкает, подбирая слова.
– Что случилось? Давай уже по существу.
– Понимаешь, я ехала… – и дальше я слышу сбивчивую, полную мелких, несущественных деталей историю о том, как Алина пересекала перекресток, отвлеклась на навигатор в телефоне и просто не заметила, что для неё уже давно загорелся красный свет. В этот момент в бок её иномарки въехала старая отечественная «Лада». Хорошо ещё, что у той скорость была не слишком высокая, потому что дорога шла на подъём к мосту, когда для встречного направления как раз загорелся зелёный. Так они и встретились на пересечении двух улиц, где поток машин обычно движется довольно плотно. Удар пришёлся аккурат в водительскую дверь, где сидела моя бывшая жена.
Я молча слушаю её, прикидывая масштаб бедствия и свою степень вовлечённости в эту историю. Питерский вечер окончательно вступает в свои права, зажигаются фонари, и где-то вдалеке уже слышен вой сирены, то ли «Скорой», то ли полицейской машины.
– И что ты конкретно хочешь от меня в данной ситуации? – спрашиваю прямо, без обиняков.
– Машина ведь на тебя оформлена до сих пор, помнишь? – осторожно напоминает Алина и тут же, словно оправдываясь, добавляет, что у неё на днях закончилась страховка, а новую оформить она просто не успела из-за бесконечной текучки на работе и забот с ребёнком.
– Я по-прежнему не понимаю, чего ты от меня ждёшь. Чтобы приехал и пожалел тебя? – в моём голосе проскальзывают язвительные нотки.
– Приезжай, пожалуйста, сюда. Мы на месте всё обсудим и поговорим спокойно, – просит она тем тоном, который я хорошо помню: когда ей что-то нужно, она умеет быть настойчиво-мягкой.
Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как накопившаяся за день усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом, и прошу её скинуть мне точный адрес сообщением. Потом решительно разворачиваюсь и иду обратно к метро. В вагоне почти нет людей, только уставшие пассажиры с потухшими взглядами, и я ловлю себя на мысли, что выгляжу, наверное, точно так же.
На месте ДТП меня встречает понурая, осунувшаяся Алина. Она стоит возле разбитой машины, кутаясь в короткое пальто, и вид у неё такой несчастный, что на секунду во мне просыпается что-то похожее на сочувствие. Быстро окидываю взглядом повреждения: машина пострадала не сказать чтобы сильно, но и не сказать чтобы легко. С левой стороны обе двери, куда пришёлся основной удар, изрядно помяты, металл в двух местах порван, краска облупилась. Однако, как выясняется при беглом осмотре, не настолько критично, чтобы машина не могла двигаться – двери закрываются, вся электрика работает исправно. Но повозиться жестянщикам и малярам теперь точно придётся изрядно, чтобы вернуть кузову прежний вид. Сработали две подушки безопасности – водительская и боковая, благодаря чему Алина, по её словам, даже не ударилась головой.
Я всё равно провожу короткий, но внимательный осмотр, заглядываю ей в глаза, проверяя реакцию зрачков: сотрясения нет, и это уже хорошо. Как бы я к ней ни относился после всего, что между нами было, она всё-таки остаётся матерью моей дочери, и равнодушно пройти мимо её здоровья просто не могу.
Потом мы садимся в салон повреждённой машины и начинаем томительно ждать, пока сотрудник ГИБДД не спеша оформит протокол. В машине холодно, двигатель заглушён, и мы сидим, наблюдая за суетой вокруг. Алина заметно нервничает, теребит ремешок сумочки и наконец решается заговорить. Она начинает издалека, но вскоре переходит к делу: пытается уговорить меня, чтобы подошёл к офицеру и сказал, что за рулём в момент аварии находился именно я.
Вся эта авантюра затевается ради того, чтобы её, не дай бог, не лишили водительских прав. Ей почему-то кажется, что проезд на запрещающий сигнал светофора в сочетании с отсутствием действующей страховки автоматически приведут именно к такому суровому наказанию. Она смотрит на меня глазами, полными надежды, и я чувствую себя неловко.
– Ты не пила сегодня? – спрашиваю её прямо, глядя в глаза. Это не праздное любопытство и не желание уколоть. Я уже давно, ещё до развода, стал замечать тревожную тенденцию: Алина раза два-три в неделю, а то и чаще, покупает себе бутылку красного вина и по вечерам, уложив Эллу, выпивает в одиночестве перед телевизором. Мне кажется, у неё потихоньку, но верно начинается самая настоящая алкогольная зависимость, но теперь это уже не моя проблема и не моя забота.
– Нет, – отвечает она твёрдо, выдерживая мой взгляд. – Трезвая как стёклышко. Честно.
– Хорошо, верю, – пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну, давая понять, что разговор окончен.
Утомительное, тягучее ожидание продолжается. Мы сидим в салоне и больше не говорим ни о чём существенном. Каждый занят своими мыслями: Алина, судя по лицу, прокручивает в голове возможные последствия, я пытаюсь не думать о Светлане, но мысли то и дело возвращаются к ней.
Потом Алина выходит из машины и направляется к патрульному автомобилю с мигалками. Я тоже выхожу размять затёкшие ноги и, прохаживаясь взад-вперёд по тротуару, краем глаза вижу в полуоткрытую дверь полицейской машины, как бывшая что-то сосредоточенно пишет в протоколе, склонив голову набок. Кажется, это объяснение для инспектора. Неподалёку от своей сильно пострадавшей «Лады», у которой буквально смята вся передняя часть, понуро прохаживается взад-вперёд её владелец – мужчина лет примерно пятидесяти, в старой куртке и вязаной шапке. Он курит одну сигарету за другой и время от времени качает головой, глядя на искореженный металл. Видно, что для него эта авария – серьёзный удар по бюджету.
Потом бывшая жена возвращается, подходит ко мне и разочарованно сообщает: представить всё так, будто за рулём находился я, не получилось, поскольку первым показания давал водитель отечественной машины, и он чётко описал, что из иномарки вышла именно женщина. Менять показания задним числом – себе дороже.
Я снова равнодушно пожимаю плечами. Мне, в сущности, всё равно. У меня своя страховка есть, а вот переоформить этот злополучный автомобиль на бывшую жену теперь, после этого случая, точно не помешало бы, и как можно скорее. Чем меньше нас теперь связывает в имущественном плане, тем спокойнее и проще будет жить дальше. По крайней мере, мне хочется в это верить.
Затем Алину снова зовут в патрульную машину и увозят на освидетельствование в наркологический диспансер, – проверят, нет ли у нее в крови алкоголя или чего похуже. На прощание она просит меня отогнать машину на ближайшую парковку, которая виднеется в паре сотен метров. Так и делаю, благо повреждённый автомобиль способен передвигаться собственным ходом, а потом еду домой. У Алины свои ключи, у меня – свои, пишу ей сообщение, что она сможет потом забрать тачку.
Бывшая просит её дождаться, но отказываю. Зачем? Меня теперь волнует судьба Светланы и Артура. К тому же я никогда не смогу простить ей предательство. Оно же усугублено тем, что Алина спуталась не с каким-нибудь мужиком на стороне, а с моим сводным братом Ильёй. Из-за этого наши отношения с ним теперь больше напоминают те, что складываются между двумя Кореями. Вроде бы и не состояние войны, но и не мир.
Отец несколько раз пытался разобраться, в чем причина нашего резкого охлаждения, но поскольку ни я, ни Илья не стали вдаваться в подробности, махнул рукой на эту затею. Зато теперь мы стараемся не появляться вместе на семейных мероприятиях. Если я узнаю, что сводный брат туда приедет, сразу отказываюсь под благовидным предлогом. Он поступает точно так же. Единственный человек, который остается ровным в отношениях с нами обоими, так это средний брат. Но даже он не способен склеить то, что треснуло и развалилось на части.
Возвращаюсь домой после очередной изматывающей смены, которая, кажется, высосала из меня все силы без остатка. В коридоре первым делом включаю свет, и он на мгновение ослепляет после петербургской ночи. Привычный ритуал: снимаю верхнюю одежду, прохожу в ванную, подставляю лицо под горячие струи душа, словно пытаясь смыть не только дневную усталость, но и этот липкий, не дающий покоя внутренний раздрай.
Переодеваюсь в домашнее, натягиваю старый, уютный свитер и, повинуясь инерции, иду на кухню. Механически разогреваю остатки вчерашнего ужина – овощное рагу, сажусь за стол и просто ковыряюсь вилкой в тарелке, наблюдая за тем, как пар поднимается над едой. Мысли текут вяло, но в одном направлении: я с удивлением осознаю, что каким-то странным, неведомым мне прежде образом оказался на перепутье. Дороги разошлись в разные стороны.
Теперь две женщины занимают мои мысли, не оставляя места для привычного спокойствия. С одной стороны, я не перестаю восхищаться доктором Комаровой. Красивая, умная, деятельная, прекрасный хирург, с которым мы на операциях понимаем друг друга с полуслова, остроумная и добрая. Наверное, я мог бы назвать еще много положительных ее качеств, поскольку отрицательных почему-то упорно не хочу замечать. То ли их совсем нет, то ли это та самая пресловутая влюбленность, которая надевает на глаза розовые очки, скрывая острые углы.
Но есть и другая сторона медали – Светлана Березка. Тоже очень красивая, энергичная, добрая, но в то же время загадочная, с постоянно присутствующей тенью грусти в глазах, непонятная, не поддающаяся простым логическим объяснениям. Порой она бывает резкой, но именно эта непредсказуемость, эта скрытая глубина почему-то притягивают меня с невероятной силой, как магнит.
Вот и как мне разобраться в этом хитросплетении собственных чувств и мыслей? Как распутать этот клубок, не порвав нити? Порой мне кажется, что лучше бы я из Сирии не возвращался. Там, под палящим солнцем и свистом пуль, всё было иначе. Яркое воспоминание накатывает внезапно, со всей остротой обоняния и звуков.
Алеппо, месяц назад до окончания моей командировки. Очередной минометный обстрел окраины города. В наш полевой госпиталь вбегает мужчина с перекошенным от ужаса лицом, он тащит на себе жену – молодую женщину с огромным животом, наспех перетянутым окровавленной тканью. У неё осколочное ранение брюшной полости.
Оперировать пришлось под вой сирен и грохот разрывов где-то совсем рядом, при свете аккумуляторных ламп, которые то и дело мигали. Помню её расширенные от боли и страха глаза, и то, как я, перекрикивая канонаду, просил ассистента подать инструменты. Мы боролись не просто за жизнь женщины – мы боролись за двоих. Когда я извлек осколок, зашил стенку матки и понял, что ребенок жив и сердцебиение прослушивается, меня накрыло такое облегчение, какое не сравнить ни с чем. Я вышел к мужу, который сидел на корточках у входа, закрыв голову руками, и просто кивнул. Он разрыдался, пытаясь поцеловать мои окровавленные перчатки. Тогда, глядя на него, я с особой остротой понял ценность каждой минуты, каждого мгновения ясности.
К сожалению, продлить контракт для пребывания там всё равно бы не получилось, поскольку наше присутствие в том регионе после известных событий резко сократили. Оттого я и вернулся сюда, в родной промозглый Санкт-Петербург. Ну как же мне не хватает той кристальной, почти стерильной ясности, которая ощущалась там! Она была воздухом, которым я дышал. Всё было разложено по полочкам: вот здесь свои, а там чужие. Есть конкретная цель, конкретная задача.
Я не испытывал никаких эмоций, связанных с влюбленностями, романтическими привязанностями и прочими «высокими материями», которые сейчас разрывают меня на части. Все было предельно четко, до цинизма просто. Есть работа, нужно выживать в тяжелейших условиях, помогать людям, спасать жизни – и точка. Никаких рефлексий, никаких метаний между двумя женщинами, никаких сомнений в правильности выбранного пути.
А теперь словно бреду по какому-то непонятному лабиринту из наслоений мыслей, чувств и прочего лишнего, ненужного для хирурга груза. И в довершение всего, зачем-то согласился стать заведующим отделением неотложной помощи. Самолюбие взыграло, по-другому и не скажешь. Куда ж без этого? Ну как же: был простым военно-полевым хирургом, этаким солдатом в белом халате, а тут вдруг, на тебе, предложили возглавить целое подразделение в одной из крупнейших клиник страны. Кто же откажется от такого? Кто упустит шанс доказать себе и миру, что он чего-то стоит не только там, в грязи и крови, но и здесь, в цивилизованном мире?
Только теперь, оглядываясь назад и сидя с остывшим ужином, мне кажется, что это была всё-таки ошибка. Фундаментальная, возможно. Не создан я для этой бумажной волокиты, для этой административной работы с её бесконечными совещаниями, отчетами и подковерными интригами. Меня неудержимо тянет туда, где человеческие отношения просты и понятны, как законы физики, где они не происходят в основном где-то в подтексте, завуалированные улыбками и дежурными фразами. И пойди догадайся, кто что подумал на самом деле или почувствовал за этим профессиональным фасадом.
Оттого мне всё чаще и чаще думается, что надо в этой жизни что-то кардинально менять. Пока я окончательно не увяз в этом болоте и не забыл, каково это – чувствовать ту самую кристальную ясность бытия.