Часть 11. Глава 19
– Света, Света! – ору в трубку, практически срывая голос, пытаясь докричаться сквозь вязкое цифровое месиво, в которое превратился эфир. Я отчаянно вслушиваюсь в поток искаженных шумов, надеясь уловить в них знакомые нотки. Сотовая связь сегодня весь день работает просто отвратительно, с какими-то провалами и глитчами. То ли магнитные бури решили устроить финальные испытания для и без того измотанных нервов горожан, то ли в очередной раз где-то на окраинах объявили беспилотную опасность, и оборудование даёт сбой, а я, как назло, этого даже не заметил за своими мыслями.
В голове вдруг всплывает контрастное воспоминание: в блокадном Ленинграде звучало совсем иначе, страшно и весомо: «Граждане! Воздушная тревога!» А сейчас – просто непонятные помехи, символ нашего времени, размытого и тревожного.
– Борис… Денисович… – сквозь шипение и треск снова пробивается призрачный голос, звучащий так, словно его пропустили через электронный модулятор для конспирации. Интонации кажутся чужими, неживыми. Да и вообще всё это странно до невозможности. Этот ломаный ритм речи нисколько не похож на манеру говорить Светы Берёзки. Или мне от напряжения и надежды это только мерещится? Может, мой собственный мозг, жаждущий услышать именно её, достраивает нужные звуки из любого шума?
– Света, да! Говори же! Где ты, где Артур?! – выпаливаю в смартфон, сжимая его пластиковый корпус, будто от этого зависит, пробьётся ли сигнал сквозь эфирный хаос.
– Борис Денисович, – вдруг произносит голос, и связь становится такой кристально чистой и ясной, словно говорящий стоит не где-то там, за горизонтом, а в метре, за моим собственным плечом. Эта внезапная перемена ещё сильнее выбивает из колеи.
– Мужчина, что вы тут встали посреди тротуара, как Медный всадник? Дайте пройти! – резкий женский голос врезается в реальность, требуя немедленной реакции. Инстинктивно, не успев даже осмыслить слова, я делаю шаг в сторону, провожая взглядом мелькнувшую фигуру в алой куртке. Дама, проходя мимо, недовольно фыркает, словно рассерженная кошка, которой наступили на хвост, и её негодование кажется таким мелким и бытовым на фоне бури, творящейся у меня внутри.
– Да, Света! Говори, куда ты пропала! – почти кричу в трубку, возвращаясь к разговору, который сейчас важнее всего на свете.
– Борис Денисович, это Сауле, Сауле Мусина из клиники, вы, видимо, меня с кем-то перепутали, – теперь я слышу каждое слово с пугающей отчётливостью, и внутри всё мгновенно обрывается, падая в ледяную пустоту разочарования. Да как же я так мог? Обознаться из-за этих чёртовых помех, будь они неладны трижды. Надежда, вспыхнувшая было ярким пламенем, гаснет, оставляя горький пепел на душе.
– Да, Сауле, прости великодушно. Задумался. Показалось, – наспех нахожу жалкие оправдания, пытаясь скрыть тревогу в голосе. – Ты что-то хотела?
– Вы забыли запереть кабинет, когда уходили сегодня вечером. Там так всё и осталось открытым. Закрыть его?
– Конечно, само собой разумеется, – отвечаю машинально, думая совсем о другом. – И ключ потом сдай администратору, Фёдору Ивановичу, он знает, что с ним делать.
– Хорошо, Борис Денисович… – послушно соглашается медсестра, но вместо того, чтобы попрощаться и положить трубку, она замирает в неловком молчании. Пауза затягивается.
– У тебя что-то ещё, Сауле? – переспрашиваю, чувствуя её невысказанный вопрос.
– Я просто хотела спросить, если позволите... Что слышно насчёт Светланы Берёзки? – слышится в трубке робкий, сочувствующий голос. Нет ничего удивительного в том, что Мусина угадала, кем теперь заняты мои мысли.
– Прости, но ничего конкретного, – устало отвечаю. – Мне действительно пора домой, уже поздно, до свидания, – торопливо прощаюсь и решительно убираю смартфон в карман куртки, словно пытаясь спрятаться от дурных новостей.
Разговор с капитаном Рубановым, который состоялся часом ранее, ничего толком не прояснил. Точнее, дал лишь сущие крохи информации, от которых на душе стало ещё тревожнее. Офицер рассказал, что следствию удалось напасть на след Светланы и её сына Артура.
Кто-то из бдительных соседей по лестничной площадке, – подозреваю, что это была та самая пожилая женщина, с которой я сам общался недавно, – видел, что Берёзка несколько дней назад рано утром уехала куда-то с небольшой сумкой. По сигналам сотового телефона её удалось отследить до многоэтажного панельного дома на самой окраине города, в спальном районе.
Затем оперативники подняли записи с дворовой камеры видеонаблюдения, и там оказался крайне интересный фрагмент: Светлана садится в старый, видавший виды фургон «Газель» и уезжает в направлении центра. Сама по себе эта машина, заляпанная грязью, вряд ли привлекла бы чьё-то внимание, если бы не одно обстоятельство: эта тачка спустя полчаса была замечена около филиала крупного коммерческого банка.
Там, по словам Рубанова, произошла настоящая перестрелка с охраной, есть пострадавшие. Несколько человек ранены, к сожалению, погиб охранник, а также один из грабителей. Им оказался ранее судимый по кличке Бурда. Ещё одного бандита ранили в перестрелке, но подельники, не желая оставлять своего, наспех утащили его в тот самый фургон и скрылись с места преступления.
Проследить машину удалось до выезда из Питера, а дальше, за КАДом, она неожиданно свернула с основного шоссе в лесной массив, ведущий к старому охотничьему хозяйству, и там на некоторое время затерялась среди сосен и просёлочных дорог. Но, как позже показали следственно-оперативные мероприятия с привлечением кинологов, она всё же доехала до заброшенного охотничьего домика, стоящего на отшибе в глубокой чаще.
Я всё это слушал, и внутри меня нарастало глухое раздражение. Ограбление, какой-то фургон, домик в лесу… Светлана-то с ребёнком здесь при чём?! Так прямо и спросил у Рубанова, не в силах больше сдерживать нетерпение.
– При том, – ответил капитан, – что перед тем, как окончательно уехать в лес, машина сразу после ограбления на некоторое время возвращалась обратно к той самой многоэтажке на окраине. Соседи заметили, как из нее вышла Светлана в сопровождении двоих мужчин в тёмной одежде. Примерно через полчаса они вернулись обратно к фургону, но уже с мальчиком, и дальше их путь лежал прямо в сторону леса и того самого охотничьего домика.
– И что же случилось с ними дальше? – переспросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
– Домик этот обнаружен сегодня утром полностью сгоревшим дотла. Пожарные, тушившие возгорание, на пепелище обнаружили труп...
При этом слове я буквально напрягся всем телом, превратившись в комок оголённых нервов.
– Кто?! – выдохнул я, боясь услышать ответ.
– Мужчина лет примерно тридцати-пятидесяти. Тело обнаружено в очень плохом состоянии, сильная степень обгорания. Идентифицировать личность пока не удалось, – сухо отрапортовал Рубанов. – Ждём экспертизу ДНК.
Вот, собственно, и всё, о чем мне поведал капитан. Он ещё добавил несколько дежурных фраз про то, что они работают, стараются, предпринимают максимум усилий, дело на особом контроле ввиду особой опасности преступников. Я слушал эти казённые формулировки и с горечью понимал: подобные выражения я и сам иногда говорю своим пациентам или их родственникам. Мол, сделаем всё возможное, что от нас зависит, задействованы все силы и средства, медицина сейчас на высоте и тому подобное. Но порой, как нам обоим хорошо известно, случается так, что ничего хорошего по итогу не происходит, как ни бейся. Только в этом конкретном случае мне отчаянно, до боли в груди хотелось бы услышать не стандартные отговорки, а самые настоящие, обнадёживающие, приятные новости.
– То есть вы хотите сказать, что Светлана... Что она сейчас находится в заложниках у тех бандитов вместе со своим маленьким сыном? – уточнил я, пытаясь сформулировать мысль максимально чётко.
– Судя по имеющейся в нашем распоряжении оперативной информации, картина складывается именно такая, да, – не стал лукавить и юлить Рубанов. – Если только…
– Что?
– Если только Светлана Березка не является соучастницей преступников.
Я посмотрел на капитана недоуменным взглядом.
– Простите, Илья, это у вас такая профессиональная деформация, что вы в каждом подозреваете черт знает что?
– Нет, – холодно ответил Рубанов, – я всего лишь прорабатываю различные версии случившегося.
– Прорабатывайте вы, сколько хотите, но не нужно Светлану к этому примешивать. Она здесь жертва, а не преступник.
– Во-первых, утверждать этого стопроцентно вы не можете, – ответил капитан. – Во-вторых, согласно имеющимся сведениям, бывший муж Светланы Березки, Семён Берёзка по прозвищу Шпон, является уголовником-рецидивистом, который некоторое время назад сбежал из мест заключения. Вполне возможно, что он был среди нападавших на банк. А из этого можно сделать вывод о том, что Светлана действовала заодно с ним.
– Неправильный вывод, – ответил я. – Бережка сделала все возможное, чтобы прервать свою связь с бывшим мужем.
– Откуда вам это известно?
– Мы с ней… – я задумался на несколько мгновений, – хорошие друзья. Некоторое время назад Светлана даже пыталась покинуть Санкт-Петербург вместе с сыном из-за того, что их нашел Семён. Он захотел вдруг участвовать в воспитании сына, но сама Светлана была категорически против этого. Мне с большим трудом удалось убедить ее остаться.
– Зачем?
– Потому что она прекрасный специалист, а у нас жесткая нехватка медицинского персонала, – ответил я и решил, что не буду говорить о более глубоких личных мотивах своего поступка. Мне в самом деле трудно признаваться даже самому себе, что я увлечен Светланой. При этом так же мои симпатии распространяются и на доктора Комарову. Напоминаю себе Буриданова осла, который никак не мог решить после долгого пути, что ему делать: то ли попить, то ли поесть. В результате так и умер.
– Как затем развивались отношения Светланы Березки с ее бывшим мужем? – продолжил интересоваться Рубанов.
– В целом негативно, – честно признался я. – Семен начал пытаться дарить сыну подарки вводить к себе в квартиру, а Светлане это очень не нравилось.
– А где было его место жительства? Не подскажете?
– Нет, Березка мне не говорила.
– Что ж, вероятнее всего, те бандиты, о которых я уже упоминал, приезжали как раз в квартиру Шпона, – сказал Рубанов.
Я несколько долгих мгновений молчал, просто не в силах подобрать слова, чтобы достойно ответить ему. В голове была пустота и глухой, нарастающий гул. Потом с трудом разлепил ссохшиеся от внезапного волнения губы и произнёс охрипшим голосом:
– Держите меня в курсе, пожалуйста. Любых новостей.
– Да, разумеется, Борис Денисович, – ответил Рубанов, – и с вашей стороны тоже: если у вас появится какая-то информация, или она вдруг выйдет на связь, сразу же звоните мне на этот номер, в любое время суток.
Но на том мы и разошлись, как в море корабли, потерявшие друг друга в тумане. А теперь я стою посреди вечернего Санкт-Петербурга, среди потока равнодушных прохожих, и пытаюсь глубоким дыханием унять бешено колотящееся сердце и волнение, которое сдавливает грудь стальным обручем.
От спокойного возвращения домой, которое я пытался мысленно выстроить, чтобы хоть немного прийти в себя после разговора с Рубановым, меня снова грубо отрывает телефонный звонок. Достаю смартфон из кармана, смотрю на ярко светящийся в сумерках экран, и в груди шевелится слабая, почти угасшая надежда, но, мельком взглянув на имя абонента, понимаю – нет, оно совсем не то, которое я надеялся увидеть.
Звонит бывшая жена. Алина. С ней мы не общались уже несколько недель, и каждый новый разговор обычно не сулит ничего, кроме головной боли.
– Привет, – говорю в трубку максимально безжизненным и равнодушным голосом, какой только могу изобразить. Общаться с этой женщиной после её предательства и развода мне совсем не хочется, особенно сейчас, когда мысли заняты совершенно другим человеком.
– Боря, здравствуй… – её голос звучит непривычно виновато и как-то приглушенно.
– С Эллой всё в порядке? – перебиваю её на полуслове, потому что это единственное, что меня действительно волнует в любой коммуникации с ней. Дочка – вот единственная ниточка, которая нас ещё связывает.
– Да, с ней всё хорошо, она с бабушкой, дома, я просто… Тут такое дело, понимаешь...
– Говори уже быстрее, простудиться успею, пока ты тянешь, – резко бросаю, переминаясь с ноги на ногу. Холодный питерский ветер пробирается под куртку, заставляя поёживаться.
– Я попала в аварию.
Эти три слова заставляют меня внутренне напрячься, хотя тон, которым они сказаны, явно указывает на отсутствие серьёзных последствий. Но рефлекс срабатывает мгновенно.
– Элла точно не с тобой? – переспрашиваю на всякий случай, чувствуя, как холод пробирается уже не снаружи, а изнутри.
– Нет, я же сказала: она с бабушкой, а я поехала по делам, – терпеливо, словно ребёнку, объясняет Алина.
– Так, ясно. Ты сама не пострадала? – спрашиваю уже спокойнее, но в голосе всё ещё сквозит настороженность.
– Нет, но машина… – она замолкает, подбирая слова.
– Что случилось? Давай уже по существу.
– Понимаешь, я ехала… – и дальше я слышу сбивчивую, полную мелких, несущественных деталей историю о том, как Алина пересекала перекресток, отвлеклась на навигатор в телефоне и просто не заметила, что для неё уже давно загорелся красный свет. В этот момент в бок её иномарки въехала старая отечественная «Лада». Хорошо ещё, что у той скорость была не слишком высокая, потому что дорога шла на подъём к мосту, когда для встречного направления как раз загорелся зелёный. Так они и встретились на пересечении двух улиц, где поток машин обычно движется довольно плотно. Удар пришёлся аккурат в водительскую дверь, где сидела моя бывшая жена.
Я молча слушаю её, прикидывая масштаб бедствия и свою степень вовлечённости в эту историю. Питерский вечер окончательно вступает в свои права, зажигаются фонари, и где-то вдалеке уже слышен вой сирены, то ли «Скорой», то ли полицейской машины.
– И что ты конкретно хочешь от меня в данной ситуации? – спрашиваю прямо, без обиняков.
– Машина ведь на тебя оформлена до сих пор, помнишь? – осторожно напоминает Алина и тут же, словно оправдываясь, добавляет, что у неё на днях закончилась страховка, а новую оформить она просто не успела из-за бесконечной текучки на работе и забот с ребёнком.
– Я по-прежнему не понимаю, чего ты от меня ждёшь. Чтобы я приехал и пожалел тебя? – в моём голосе проскальзывают язвительные нотки.
– Приезжай, пожалуйста, сюда. Мы на месте всё обсудим и поговорим спокойно, – просит она тем тоном, который я хорошо помню: когда ей что-то нужно, она умеет быть настойчиво-мягкой.
Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как накопившаяся за день усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом, и прошу её скинуть мне точный адрес сообщением. Потом решительно разворачиваюсь и иду обратно к метро. В вагоне почти нет людей, только уставшие пассажиры с потухшими взглядами, и я ловлю себя на мысли, что выгляжу, наверное, точно так же.
На месте ДТП меня встречает понурая, осунувшаяся Алина. Она стоит возле разбитой машины, кутаясь в короткое пальто, и вид у неё такой несчастный, что на секунду во мне просыпается что-то похожее на сочувствие. Быстро окидываю взглядом повреждения: машина пострадала не сказать чтобы сильно, но и не сказать чтобы легко. С левой стороны обе двери, куда пришёлся основной удар, изрядно помяты, металл в двух местах порван, краска облупилась. Однако, как выясняется при беглом осмотре, не настолько критично, чтобы машина не могла двигаться – двери закрываются, вся электрика работает исправно. Но повозиться жестянщикам и малярам теперь точно придётся изрядно, чтобы вернуть кузову прежний вид. Сработали две подушки безопасности – водительская и боковая, благодаря чему Алина, по её словам, даже не ударилась головой.
Я всё равно провожу короткий, но внимательный осмотр, заглядываю ей в глаза, проверяя реакцию зрачков: сотрясения нет, и это уже хорошо. Как бы я к ней ни относился после всего, что между нами было, она всё-таки остаётся матерью моей дочери, и равнодушно пройти мимо её здоровья просто не могу.
Потом мы садимся в салон повреждённой машины и начинаем томительно ждать, пока сотрудник ГИБДД не спеша оформит протокол. В машине холодно, двигатель заглушён, и мы сидим, наблюдая за суетой вокруг. Алина заметно нервничает, теребит ремешок сумочки и наконец решается заговорить. Она начинает издалека, но вскоре переходит к делу: пытается уговорить меня, чтобы подошёл к офицеру и сказал, что за рулём в момент аварии находился именно я.
Вся эта авантюра затевается ради того, чтобы её, не дай бог, не лишили водительских прав. Ей почему-то кажется, что проезд на запрещающий сигнал светофора в сочетании с отсутствием действующей страховки автоматически приведут именно к такому суровому наказанию. Она смотрит на меня глазами, полными надежды, и я чувствую себя неловко.
– Ты не пила сегодня? – спрашиваю её прямо, глядя в глаза. Это не праздное любопытство и не желание уколоть. Я уже давно, ещё до развода, стал замечать тревожную тенденцию: Алина раза два-три в неделю, а то и чаще, покупает себе бутылку красного вина и по вечерам, уложив Эллу, выпивает в одиночестве перед телевизором. Мне кажется, у неё потихоньку, но верно начинается самая настоящая алкогольная зависимость, но теперь это уже не моя проблема и не моя забота.
– Нет, – отвечает она твёрдо, выдерживая мой взгляд. – Трезвая как стёклышко. Честно.
– Хорошо, верю, – пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну, давая понять, что разговор окончен.
Утомительное, тягучее ожидание продолжается. Мы сидим в салоне и больше не говорим ни о чём существенном. Каждый занят своими мыслями: Алина, судя по лицу, прокручивает в голове возможные последствия, я пытаюсь не думать о Светлане, но мысли то и дело возвращаются к ней.
Потом Алина выходит из машины и направляется к патрульному автомобилю с мигалками. Я тоже выхожу размять затёкшие ноги и, прохаживаясь взад-вперёд по тротуару, краем глаза вижу в полуоткрытую дверь полицейской машины, как бывшая что-то сосредоточенно пишет в протоколе, склонив голову набок. Кажется, это объяснение для инспектора. Неподалёку от своей сильно пострадавшей «Лады», у которой буквально смята вся передняя часть, понуро прохаживается взад-вперёд её владелец – мужчина лет примерно пятидесяти, в старой куртке и вязаной шапке. Он курит одну сигарету за другой и время от времени качает головой, глядя на искореженный металл. Видно, что для него эта авария – серьёзный удар по бюджету.
Потом бывшая жена возвращается, подходит ко мне и разочарованно сообщает: представить всё так, будто за рулём находился я, не получилось, поскольку первым показания давал водитель отечественной машины, и он чётко описал, что из иномарки вышла именно женщина. Менять показания задним числом – себе дороже.
Я снова равнодушно пожимаю плечами. Мне, в сущности, всё равно. У меня своя страховка есть, а вот переоформить этот злополучный автомобиль на бывшую жену теперь, после этого случая, точно не помешало бы, и как можно скорее. Чем меньше нас теперь связывает в имущественном плане, тем спокойнее и проще будет жить дальше. По крайней мере, мне хочется в это верить.
Затем Алину снова зовут в патрульную машину и увозят на освидетельствование в наркологический диспансер, – проверят, нет ли у нее в крови алкоголя или чего похуже. На прощание она просит меня отогнать машину на ближайшую парковку, которая виднеется в паре сотен метров. Так и делаю, благо повреждённый автомобиль способен передвигаться собственным ходом, а потом еду домой. У Алины свои ключи, у меня – свои, пишу ей сообщение, что она сможет потом забрать тачку. Бывшая просит её дождаться, но отказываю. Зачем? Меня теперь волнует судьба Светланы и Артура.