Часть 11. Глава 18
Ночь в одиночке была хуже, чем в любом из тех мест на передовой, где ему приходилось ночевать под грохот арты или стрельбу из всех стволов. Там, за ленточкой, смерть была делом случая, быстрым и даже в какой-то мере честным. Здесь же тленом пахло не от снарядов, а от толстых бетонных стен. Капитан медицинской службы Денис Жигунов сидел на жестких нарах, обхватив голову руками, и в который раз прокручивал в памяти события последних месяцев.
Он знал, на что шел, когда, рискуя не просто погонами, а свободой, уговорил сотрудницу государственного учреждения выдать ему новое свидетельство о рождении Ниночки, в котором было написано, что ее отец – Денис Жигунов. Да, тогда военврач понимал: это статья. Но тогда, глядя в огромные глаза девочки, которая смотрела на него как на последнюю надежду, выбора не было. Мать погибла под руинами их дома в Перворецком, отец – уголовник отбывал длительный срок. Если бы не своевременное появление гардемарина, Ниночку бы отправили в детдом.
Жигунов, никогда не страдавший приступами сентиментальности и уж точно не считавший себя наивным идеалистом, тогда поступил жестко и прямолинейно, как на операции: увидел проблему – быстро её решил. Он просто сделал так, чтобы у Ниночки появился другой родной папа взамен того, биологического, который никогда не интересовался её судьбой.
Но сейчас, в тишине следственного изолятора штаба округа, Гардемарину стало ясно: поговорка «всё тайное становится явным», к сожалению, в его случае сработала. Подполковник Багрицкий, хитрый злобный волк с ледяными глазами, едва узнав о проступке Жигунова, вцепился в него мертвой хваткой. Багрицкому было глубоко наплевать на судьбу Ниночки. Для него военврач был преступником, который своим поступком опорочил честь и достоинство российского офицера, а потому должен быть наказан по всей строгости закона, особенно с учетом боевой обстановки.
– Карьере военного – конец, – прошептал Денис в тишину. – С медициной, скорее всего, тоже придется распрощаться. После отбытия уголовного наказания даже в заштатном фельдшерско-акушерском пункте, где-нибудь в глубине Саратовской области, уже не устроиться. Кому нужен врач с судимостью?
Он прилег, пытаясь уснуть, но сон не шел. Мысли путались, перескакивая с Ниночки на бывших сослуживцев, на Диму Соболева – друга и гениального хирурга. Он сейчас с Катей Прошиной радуется медовому месяцу и знать не знает, что его друг сидит в камере. И хорошо, что не знает. Не надо ему портить настроение.
Первый день в камере тянулся бесконечно. Жигунов ждал, что его вызовут на допрос, будут давить, кричать, обещать «вышку» и смягчение в обмен на признание. Но нет. Тишина. Только редкие шаги конвоя в коридоре да лязганье задвижки в «кормушке», когда приносили еду. Это бездействие выматывало сильнее любого допроса. Он уже мысленно попрощался с погонами, с любимой работой, с той жизнью, которую строил несколько лет.
Наутро второго дня, когда Гардемарин уже начал привыкать к состоянию обреченности, загремел засов. В проеме двери стоял конвоир – молодой сержант с отсутствующим взглядом.
– Жигунов! На выход. С вещами.
«Этапируют куда-то», – мелькнула мысль. Он встал, одернул помявшуюся за два дня камуфляжную форму без знаков отличия (их изъяли при водворении), и вышел в коридор. Потом они долго шли мимо бесконечных дверей, табличек с номерами кабинетов, информационных стендов, патриотических плакатов и указателей. Наконец, перед Гардемарином раскрыли неприметную дверь в конце длинного коридора.
– Заходите, – сказал сержант.
Денис переступил порог и осмотрелся. Кабинет как кабинет: стол, сейф в углу, два стула, зарешеченное окно с раскрытыми вертикальными жалюзи. Человек за столом. Он поднял голову от бумаг, и их взгляды встретились. Жигунов почувствовал, как брови сами собой ползут вверх, а рот открывается в искреннем изумлении.
– Андрей Константинович?! – вырвалось у него. – Вы тут какими судьбами?
За столом сидел никто иной, как Андрей Константинович Боровиков. Тот самый военный следователь, который ещё несколько месяцев назад работал в том же самом прифронтовом госпитале, что и Жигунов. Молодой, подтянутый, всегда спокойный и вежливый до такой степени, что это казалось неестественным для военной юстиции. Тогда, в госпитале, они несколько раз пересекались по рабочим вопросам, и Денис про себя отмечал: «Толковый малый, не чета некоторым дуболомам в погонах». Потом Боровикова неожиданно вызвали и перевели в другое место. Говорили – в штаб округа, но точно никто не знал.
Удивление на лице следователя сменилось теплой, почти радостной улыбкой. Он сделал знак конвоиру:
– Оставьте нас.
Сержант вышел, прикрыв дверь. Боровиков поднялся из-за стола и жестом пригласил Дениса садиться на стул напротив. Протянул ладонь, военврач ответил на крепкое рукопожатие.
– Так вот, оказывается, – улыбнулся Андрей Константинович, – а я смотрю, фамилия знакомая: Жигунов. Думаю, не может быть. Ан нет, собственной персоной.
Денис машинально сел, но взгляд его зацепился за погоны Боровикова. На них красовались не старлейские и даже не капитанские звездочки, а майорские – по одной звезде на каждом погоне. Это при том, что Боровиков выглядел совсем молодо. На вид ему можно было дать всего лит тридцать. «Ничего себе карьерный рост, – мелькнуло в голове у Жигунова. – Хотя чему я удивляюсь? С таким папой я бы в его годы уже, наверное, был полковником».
– О том, как вы здесь оказались, товарищ капитан, – начал Боровиков, и улыбка его стала чуть шире, но в ней не было ни грамма иронии, скорее, неподдельная радость от встречи с хорошим знакомым, – можете мне даже не рассказывать. Я уже в курсе. В общих чертах, разумеется.
– Да уж, – хмыкнул Жигунов, криво усмехнувшись. – Оказался я тут не по своей воле. Стараниями подполковника Багрицкого.
При этих словах лицо молодого следователя мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, глаза потемнели, а на скулах заходили желваки. В его взгляде мелькнуло такое глубокое презрение, близкое к ненависти, что Денис невольно поежился.
– Как же, – процедил Боровиков сквозь зубы, – знаю я его методы. Очень хорошо знаю.
Повисла короткая пауза. Андрей Константинович взял себя в руки, тряхнул головой, словно отгоняя неприятные мысли, и снова посмотрел на Жигунова, но уже по-деловому.
– Ну что, товарищ капитан, давайте будем по деталям разбираться.
– Разбираться с чем? – устало спросил Денис. Ему было тошно в сотый раз пережевывать одно и то же. – И так всё ясно. Подделка документов, использование служебного положения, и так далее, и тому подобное. Состав преступления налицо.
Боровиков наклонился вперед, приблизившись к столу почти вплотную, и понизил голос до шепота:
– А разбираться мы будем с тем, как помочь вам выбраться отсюда.
Жигунов изумленно уставился в глаза следователя. Он не поверил своим ушам. Несколько секунд он просто смотрел, пытаясь прочитать в глазах майора подвох, ловушку, провокацию. Но видел там только спокойную уверенность и какую-то странную решимость.
– Вы это серьезно? – осипшим голосом переспросил Денис. – Или это какая-то шутка?
– Какие уж тут могут быть шутки, товарищ капитан, – Боровиков откинулся на спинку стула, но взгляда не отвел. – Если вам светит реальный уголовный срок. Говорю же: я примерно в курсе. Но сделаю всё, чтобы вас от этого наказания избавить.
– С какой это радости? – опасливо поинтересовался Жигунов, чувствуя, как внутри затеплился слабый, пугающий своей хрупкостью огонек надежды. – Мы с вами, конечно, знакомы, но не настолько, чтобы вы рисковали карьерой из-за какого-то капитана медслужбы.
Боровиков посмотрел на него внимательно, даже с какой-то человеческой теплотой, которая плохо вязалась с его возрастом и должностью.
– А с такой, – сказал он негромко, но весомо, – что и вы, и ваш лучший друг военврач Соболев, по моему глубокому убеждению, – настоящие герои. Я видел, как вы работали в госпитале. Знаю, сколько бойцов и командиров вытащили с того света. И знаю, что такое фронт, в отличие от некоторых... – он сделал паузу, давая понять, кого именно имеет в виду. – А кроме того, вы своим поступком... да, закон нарушили. Это факт. Но вы спасли девочку. Не дали ей стать горькой сиротой. Совершили поступок, который, с точки зрения нравственности, является абсолютно правильным. А значит, этот проступок вам должно простить. Это выше любой статьи.
Жигунов слушал и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он не привык к таким словам в свой адрес. Его хвалили за удачные операции, за спасение бойцов под обстрелом, но чтобы вот так – за поступок, который мог запросто поставить крест на его карьере, – его хвалили впервые. И делал это не друг или коллега, а военный следователь.
– Товарищ майор... – начал Денис, но Боровиков перебил его жестом.
– Для вас, пока мы наедине, можно просто Андрей. И давай на «ты». Идёт?
– Хорошо, Андрей, – кивнул Жигунов с робкой улыбкой. – Ты сильно рискуешь карьерой, вмешиваясь в это дело. Багрицкий просто так не отступится. У него на моего друга Диму Соболева челюсть с острыми клыками, а на меня просто зуб отрастил.
– Это у Багрицкого зуб? – усмехнулся Боровиков, но усмешка вышла злой. – Это Клим Андреевич рискует, пытаясь лишить нашу страну таких высококлассных специалистов, как вы и доктор Соболев. Армия теряет врачей не на поле боя, а вот в таких кабинетах, стараниями ретивых служак, которые кроме устава ничего не видят. Насчет меня можете не беспокоиться. Я сегодня же свяжусь с отцом и попрошу у него поддержки в этом вопросе.
Жигунов нахмурился.
– С чего ты решил, что он будет мне помогать? – прямо спросил Гардемарин.
– С того, что я за тебя поручусь, – просто ответил Боровиков. – Расскажу ему всё, как есть. Без прикрас. Мой отец, Денис, хоть и большой начальник, но прежде всего – человек. Он умеет слушать и слышать. А кроме того... – Боровиков сделал многозначительную паузу. – Мой отец теперь плотно занимается клиникой имени Земского. Вернее, ситуацией вокруг неё.
– Клиникой? – Жигунов напрягся.
Упомянутое медицинское учреждение, где главным врачом работает Эллина Печерская, близкая подруга Димы Соболева, была для него не просто прежним местом работы, а почти родным домом, о котором он всегда отзывался с большой теплотой, как и о самой Элли.
– Что значит – занимается? – в голосе Жигунова прорезалась тревога. Он даже подался вперед, забыв о своем положении. – Элли грозит опасность?
– Нет-нет, – поспешно успокоил его Боровиков, поднимая руки. – Это не то, о чем ты подумал. Никакой опасности. С точки зрения закона у неё всё чисто, клиника работает отлично. Но есть люди, которые, скажем так, положили глаз на это учреждение. И мой отец сейчас делает всё, чтобы этого не допустить. Я больше тебе скажу: моя мачеха, Матильда Яновна Туггут, недавно была назначена руководить будущим центром для участников боевых действий «Рубеж». Этот проект лично придумала Элли и бывший главврач Вежновец, и Печерская его также курирует.
Информация была неожиданной и требовала осмысления, но сейчас, сидя в кабинете следователя, Денис не мог думать ни о чем, кроме своего дела.
– Ну, давай не будем отвлекаться на такие вещи, – словно прочитав его мысли, сказал Боровиков. – Займемся твоим вопросом. Рассказывай всё по порядку. Как было дело с документами, кто помогал, какие показания уже давал. Не утаивай ничего. Мне это нужно, чтобы понять, за что можно зацепиться и вытащить тебя из этой передряги.
Жигунов начал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом все увереннее. Он говорил о Ниночке, о её погибшей матери, о равнодушии местных чиновников, о том, как нашел ту самую женщину, которая согласилась помочь с документами, пока девочку не увезли в детский дом. Боровиков слушал внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы, но не делая никаких пометок. Он просто впитывал информацию, и Денис видел, что майор не просто выполняет служебный долг, а действительно пытается понять, прочувствовать ситуацию.
Когда Жигунов закончил, в кабинете стало тихо. Боровиков смотрел в окно, за которым сыпал снег.
– Значит, Багрицкому кто-то рассказал об этом? – наконец спросил он. – Кто стал его первоисточником?
– Да. Мне кажется, это сделал глава села Перворецкое.
– Подсуетился майор. Ему только дай повод показать свою принципиальность. Ясно, – кивнул Боровиков и повернулся к Жигунову. – Значит, так, Денис. Пока ты останешься здесь. Не гостиница, конечно, но и не каторга. Кормить будут, условия более-менее. Я сегодня же свяжусь с отцом. Думаю, он сможет выйти на нужных людей. Будем давить на то, что состав преступления формальный, а общественной опасности ты не представляешь. Наоборот – действовал в интересах ребенка. Это смягчающее обстоятельство. К тому же, если родители погибли, то ущерба их семье твоё поступок не нанёс. Полагаю, у меня получится дело прекратить.
– Думаешь, прокатит? – недоверчиво спросил Жигунов.
– Думаю, да, – уверенно ответил Боровиков. – Тем более, что твой друг Соболев, насколько я знаю, тоже не последний человек в медицинских кругах. Если он подключится, напишет характеристику, подтвердит твой профессионализм... Это весомо. И коллеги по госпиталю, уверен, тоже не останутся в стороне.
– Дима... – Жигунов вздохнул. – Не хотел бы я его в это втягивать. У него и без того дел по горло.
– Втягивать не надо, – улыбнулся Боровиков. – Он сам втянется, когда узнает.
Они проговорили еще около часа. Боровиков подробно расспрашивал о деталях, о поведении Багрицкого, о показаниях, которые Жигунов давал ранее. Потом вызвал конвоира.
– Отведите капитана Жигунова в камеру.
Солдат козырнул и мотнул головой. Жигунов уже направился к двери, но на пороге обернулся.
– Андрей Константинович... Спасибо. Я не знаю, чем это кончится, но... благодарю за объективный подход.
Боровиков кивнул, и в его взгляде снова мелькнуло что-то дружеское.
– Не за что, товарищ капитан.
Дверь за Жигуновым закрылась, и он снова оказался в сером коридоре, но теперь шагал по нему почти с легким сердцем. Впервые за два дня в его душе появилась надежда. Не та, призрачная, за которую цепляются утопающие, а реальная, подкрепленная уверенным голосом и влиятельной фамилией человека, который решил ему помочь.
А в кабинете Боровиков, оставшись один, достал мобильный телефон и набрал номер.
– Папа, привет. Это я. Нет, всё нормально. Слушай, есть разговор. Помнишь, я тебе рассказывал про капитана Жигунова из прифронтового госпиталя? Того самого, друга военврача Соболева, который раньше работал у Эллины Родионовны Печерской? Да. Так вот, он сейчас у меня в камере сидит. По глупости, по чисто формальному делу. Но срок ему светит реальный. А он, пап, маленькую девчонку спас из-под завала в разрушенном селе. Сироту. Документы подделал, чтобы её в детдом не отправили, удочерил. Понимаешь? Надо помочь. Хорошо. Буду ждать.
Он положил смартфон и посмотрел на снег за окном. Дело было сделано. Остальное зависело от отца и его высокопоставленных друзей. Но Боровиков был уверен: правда на стороне Жигунова. А она, если за неё бороться, имеет привычку побеждать.