РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Декабрь выдался студёным.
Морозы сковали землю так, что она звенела под ногами, как камень. Снег лежал глубокий, пушистый, но красоты в нём не было — одна лишь лютая стужа, от которой трескалась кора на деревьях и вороны замерзали на лету, падая в сугробы чёрными комьями.
Таисия вставала затемно, когда небо ещё было чёрным, а звёзды висели низко, крупные и колючие.
Надо было идти в поле — там, на краю села, в омётах, осталась необмолоченная солома.
Колхоз развалился ещё года три назад, но земля осталась общей, и бабы делили её кто как мог.
Таисии доставался самый край, где и снегу больше, и ветер гуляет без помех.
Она натягивала на себя всё, что было: две кофты, старый петров полушубок, поверх — мешковину, подвязанную верёвкой.
Валенки прохудились, она обматывала их портянками, но ноги всё равно коченели через час.
Руки в грубых рукавицах, но пальцы всё равно немели, и приходилось то и дело дышать на них, растирать снегом.
В поле уже копошились бабы. Человек десять — кто с вилами, кто с граблями, кто просто так, руками, выбирали из-под снега остатки соломы для скотины.
Увидели Таисию — говор стих, как всегда.
Но теперь в этом молчании было что-то новое, злое, пристальное. Слух про Кольку, пущенный им самим, сделал своё дело.
— Идёт, — процедила Нюра, не оборачиваясь, но так, чтоб Таисия слышала. — Чисто кошка, на мягких лапах.
Мужиков наших обхаживать.
— Молчи, Нюра, — одёрнула её Клавдия, но без прежней строгости. — Пусть идёт.
Всем селом покроется, тогда и поговорим.
Таисия прошла мимо, к своему краю, взяла вилы и начала ворочать мёрзлую солому.
Работать было тяжело: солома смерзлась в пласты, вилы гнулись, руки срывались.
Но она работала молча, не поднимая головы, чувствуя спиной взгляды.
Бабы перешёптывались, хихикали. Кто-то громко сказал:
— А моему-то вчера Колька хвастался: такая, говорит, Таисия жаркая, всю ночь не сомкнул глаз.
— Да ну врёт небось? — подхватила другая.
— А чего ему врать?
Сам рассказывал, с подробностями. Игнат подтвердил.
Таисия сжала вилы так, что побелели костяшки.
Хотелось обернуться, закричать, рассказать, как было на самом деле — как он душил её, как Машутка спасла.
Но она знала: не поверят.
Или сделают вид, что не верят, потому что удобнее верить в грязь.
Она работала дальше.
Солома летела в сторону, снег взметался, руки немели, но она не останавливалась.
Только когда бабы стали расходиться, перекурить, она позволила себе выпрямиться, опереться на вилы и перевести дух.
Мужики, что чинили сарай неподалёку, смотрели в её сторону. По-разному смотрели.
Старик Матвей, безобидный уже, восьмой десяток разменявший, покачал головой и перекрестился на неё украдкой — пожалел, видно.
Молодой ещё парень, Спирька, брат Колькин, смотрел с любопытством и смущением — отворачивался, когда Таисия поднимала глаза.
А вот Игнат, тот самый, что стоял тогда за плетнём, смотрел в упор, не отрываясь.
Взгляд у него был тяжёлый, масленый, раздевающий.
Таисия чувствовала его кожей, даже не видя.
Знала: думает о ней как о вещи, которую можно взять, когда захочется.
Она отвернулась, снова взялась за вилы. Солома, снег, ветер, боль в спине — это было спасением.
Это было явью, в которой она жила. А всё остальное — мысли, слёзы, надежды — оставалось на ночь.
****
Ночью, когда дом застывал в тишине, а мороз рисовал на окнах причудливые узоры, Таисия позволяла себе плакать.
Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал, хотя и так никто не мог услышать — ни соседей близко, ни случайных прохожих.
Она лежала на спине, смотрела в потолок, и слёзы текли сами, беззвучно, как вода из родника.
Днём она была кремень.
Никто не видел её слабой.
Никто не знал, что по ночам она кусает губы, чтобы не завыть в голос, что прижимает руки к пустому животу и шепчет: "Почему? За что?"
Никто не видел, как она гладит себя по щекам, будто утешая маленькую девочку, которая заблудилась в тёмном лесу.
Она думала о словах Авдотьи. "Роди для себя дитя".
Легко сказать.
А от кого родить, когда каждый мужик в селе видит в тебе только мясо, только грех?
Когда любой, кто подойдёт, будет думать не о ребёнке, а о том, чтоб успеть, чтоб никто не увидел, чтоб потом похвастаться перед дружками?
Иной раз, вспоминая Петра, она думала: а ведь он был неплохой. Скучный, молчаливый, но не злой.
Может, если бы не тот грех, если бы не Сергей, может, и случилось бы дитя?
Может, надо было просто ждать и молиться?
А она не утерпела, сорвалась, как переспелое яблоко с ветки.
И теперь — пустота.
Она засыпала под утро, когда за окном начинало сереть.
И снились ей дети. Много детей, чужих, не её. Они бегали по полю, смеялись, звали её, а она тянула к ним руки и не могла дотронуться. Просыпалась в слезах и снова начинала день — с вилами, с соломой, с чужими злыми взглядами.
***
Через неделю, когда морозы чуть отпустили, Таисия снова пошла в лес за хворостом.
Не то чтобы дрова кончились — просто душа просилась к Авдотье.
К единственному человеку, который не осуждал, не плевал вслед, не смотрел с похотью.
Избушка стояла на прежнем месте, присыпанная снегом почти по самую крышу.
Тропинка к ней была протоптана узко — видно, редкие гости навещали старуху.
Таисия постучала, вошла.
В избушке было тепло и пахло всё теми же травами.
Авдотья сидела у печи, перебирала сухие коренья, легко узнавая их на ощупь.
— А, Таисьюшка пришла, — улыбнулась она, поворачивая слепое лицо к двери.
— Проходи, милая, проходи. Замёрзла небось? Грейся.
Таисия разделась, села на лавку, протянула руки к огню.
Молчала, не зная, с чего начать. Авдотья тоже молчала, не торопила. Только коренья шуршали в её узловатых пальцах.
— Бабушка Авдотья, — наконец сказала Таисия. — Я всё думаю про ваши слова. Про дитя.
— Думай, милая, думай. Это хорошо.
— А от кого родить-то? — вырвалось у Таисии с такой болью, что старуха замерла, перестав перебирать коренья.
— Вы подумайте, бабушка.
Кто ко мне с добром подойдёт?
Кто захочет от меня дитя? Все только одного хотят — попользоваться и бросить.
Чтоб потом похвастаться: я, мол, с той самой, с грешницей, переспал.
А ребёнок?
Кому он нужен, от такой матери?
Авдотья молчала долго.
Потом вздохнула, отложила коренья, повернулась к Таисии всем телом.
— А ты не думай, от кого, — тихо сказала она.
— Ты думай — для кого.
— Не понимаю я, бабушка.
— Для себя, — просто сказала Авдотья.
— Для себя роди.
Чтоб было кого любить.
Чтоб было ради кого жить.
А мужик... Мужик тут не главное. Мужик — он как семя.
Упадёт в землю — и ладно. А вырастишь ты. Ты.
Поняла?
Таисия горько усмехнулась.
— Легко сказать, бабушка.
А семя где взять? С кем?
С Колькой, что ли, который душил меня?
С Игнатом, что за плетнём стоял и смотрел, как меня убивают?
С чужими, прохожими?
Чтоб потом дитя бастардом росло, чтоб ему в след плевали, как мне?
— А ты не спеши, — покачала головой Авдотья. — Не всё сразу. Может, и пошлёт Бог человека.
Не для похвальбы, а для жизни.
— Нет таких, бабушка, — Таисия уткнулась лицом в ладони.
— Нету. Все, кто есть, — либо звери, либо брезгуют.
А те, кто не брезгует, — те только одного хотят.
Я ж не слепая, я вижу, как они смотрят. Как на мясо.
На пустое место.
Авдотья встала, на ощупь подошла к Таисии, села рядом.
Обняла за плечи сухонькой, но крепкой рукой.
— А ты не смотри на них, — сказала она тихо.
— Ты внутрь смотри. В себя.
Там всё есть. И любовь, и сила.
Ты молодая, ты красивая, ты здоровая. Бог даст — будет и дитя.
А от кого...
Может, и не надо мужика вовсе.
Таисия подняла на неё мокрые глаза.
— Как это — не надо?
— А так, — Авдотья усмехнулась. — Всяко бывает, милая.
Я травы знаю. Есть такие, что...
Ну да ладно, не о том речь.
Ты не гадай, не мучайся. Живи.
А жизнь сама подскажет.
Таисия молчала, глядя в огонь. Мысли ворочались тяжело, как камни.
— Бабушка Авдотья, — прошептала она. — А вы... вы не боитесь?
Одна, слепая, в лесу?
— А чего бояться? — удивилась старуха. — Я ж не одна. Вон, ты пришла. А до тебя — Спирька заходил, дров принёс.
А до него — Матвей, молока приносил.
Люди добрые есть, милая. Они везде есть.
Только их замечать надо.
— А злые?
— А злые... — Авдотья вздохнула. — Злые сами себя съедят.
Им чужого счастья не надо, им бы своё зло выплеснуть.
А ты не давай. Ты стой.
Ты крепче.
Таисия долго сидела молча. Потом поднялась, поклонилась старухе в пояс.
— Спасибо вам, бабушка. Пойду я. Хворосту наберу.
— Иди, милая, иди. И помни: ты не одна. Я за тебя молюсь. Каждый вечер молюсь.
Таисия вышла в лес, набрала хворосту, привязала верёвкой. Солнце садилось за дальние ели, окрашивая снег в багровый цвет. Мороз крепчал, но на душе было чуть теплее.
Она шла через лес, и думала о словах Авдотьи. "Не надо мужика вовсе". Что это значило?
Она не поняла до конца, но что-то важное, тёплое шевельнулось в груди. Может, и правда, не в мужике дело?
Может, главное — внутри?
Дома она растопила печь, долго сидела у огня, глядя на пламя.
И впервые за долгое время не заплакала перед сном.
Просто лежала, смотрела в потолок, и думала: а вдруг? Вдруг и правда можно?
Вдруг есть другой путь?
За окном выла вьюга, заметала следы, заносила тропинки.
Но в избе было тепло, и лампадка перед иконой теплилась ровным, спокойным огоньком.
***
Январь стоял на дворе лютый, небывалый.
Старики говорили, что такого крещенского мороза не было уже лет сорок.
Деревья трещали в лесу, как будто кто-то стрелял из ружья, снег скрипел под ногами так, что за версту было слышно, если кто идёт. Солнце поднималось бледное, негреющее, висело над горизонтом едва ли не несколько часов и снова пряталось за тяжёлые, свинцовые тучи.
Таисия закуталась в тулуп, намотала на лицо платок так, что одни глаза оставались, и пошла к проруби.
Вода в колодце замёрзла намертво, хоть топором руби, пришлось ходить на реку, где мужики прорубили большую полынью для водопоя. Тропинка к реке вилась меж сугробов, глубоких, по пояс, и Таисия проваливалась, чертыхалась, вытаскивала ноги и шла дальше.
На реке уже толпились бабы с вёдрами, коромыслами, кто с санками.
Увидели Таисию — и снова этот говор, стихающий, как ветер перед бурей.
Но теперь к нему примешивалось что-то новое. Любопытство, смешанное с брезгливостью, и ещё — злорадство.
Сплетня про Кольку гуляла по селу уже второй месяц, обрастая такими подробностями, что сам Колька, поди, удивился бы, если б услышал.
— Гляди, гляди, идёт, — шепнула Нюра своей соседке. — Лёгкой жизни ищет.
А сама вон как укуталась, ровно барыня.
— Какая там барыня, — хмыкнула та. — Просто мороз.
А ей, поди, теперь любой рад, кто ни позови.
Таисия прошла мимо, будто не слышала.
Опустила ведро в прорубь, зачерпнула воды, подняла.
Ведро тут же покрылось ледяной коркой. Она поставила его на лёд, взялась за второе.
В этот момент из-за поворота реки показались мужики — шли с лесоповала, усталые, замёрзшие. Среди них был и Игнат.
Увидел Таисию, притормозил, глянул в упор.
Взгляд его, тяжёлый, как жёрнов, прошёлся по ней с головы до ног, раздевая, ощупывая.
Рядом с ним шёл Спирька, Колькин брат, молодой ещё, неженатый.
Тот глянул быстро, смутился, отвернулся, покраснел даже на морозе.
— Здорово, бабы, — крикнул Игнат, поравнявшись с толпой. — Холодно?
— А тебе не всё равно? — огрызнулась Нюра.
— Шёл бы мимо.
— Иду, — усмехнулся Игнат и, проходя мимо Таисии, вдруг замедлил шаг, сказал вполголоса, почти шёпотом:
— Приходи сегодня вечером к овину. Потолкуем.
Таисия даже не повернула головы. Схватила вёдра, вдела коромысло и пошла прочь, только снег взметнулся из-под валенок.
Но внутри всё оборвалось.
Опять. Опять он.
Опять это липкое, грязное, от которого никуда не деться.
Она шла домой, проваливаясь в сугробы, и думала: Господи, и где же тот человек, про которого говорила Авдотья?
Тот, кто подойдёт не за этим, а просто так, по-человечески?
Нету. Не видно.
Дома она растопила печь, согрела воду, отмыла руки, потрескавшиеся до крови.
Села у огня, глядя на пламя.
Мысли тянулись одна за другой, как нитка за иголкой.
Вспомнила вдруг Петра.
Как он сидел вот так же у печи, молчал, смотрел в огонь.
Она тогда злилась на его молчание, на его скуку, на то, что он не говорит красивых слов, не обнимает как надо. А сейчас поняла: он просто был.
Был рядом.
И этого, оказывается, так много.
— Прости меня, Петя, — прошептала она в пустоту. — Не уберегла я тебя. И себя не уберегла.
За окном завывала вьюга, заметала следы, заметала тропинку к дому. Таисия сидела, глядела на огонь, и вдруг чётко, как удар молнии, пришла мысль: а что, если Авдотья права?
Что, если не ждать милости от мужиков, не клянчить, не унижаться, а взять всё в свои руки?
Она слышала краем уха, что есть такие травы, что помогают... Но как? Где?
Решение пришло само собой.
Надо идти к Авдотье.
Прямо сейчас, не откладывая.
Она оделась, намотала платок, взяла палку, чтоб не проваливаться в сугробы, и вышла в пургу.
****
В лесу было тихо и страшно.
Вьюга выла в вершинах, гнула молодые сосёнки, кидала снег в лицо колючей крупой.
Таисия шла, увязая по колено, останавливалась, переводила дух и шла дальше.
Вокруг ни души, только деревья скрипят да ветер свищет. Казалось, весь мир вымер, осталась только она одна — маленькая, тёмная фигурка в белой пустыне.
Избушка Авдотьи показалась вдруг, как чудо.
Огонёк в окошке теплился, и дым из трубы валил густой, значит, старуха топит.
Таисия подошла, постучала, вошла, вся в снегу, заиндевевшая, еле живая.
— Бабушка Авдотья, — выдохнула она, падая на лавку.
— Таисьюшка? — всполошилась старуха. — Господи, в такую погоду! Что случилось-то?
Таисия долго не могла отдышаться, растирала лицо, отогревала руки у печи.
Потом повернулась к Авдотье, посмотрела на неё — и выпалила:
— Бабушка, научите. Про травы те, что вы говорили.
Как без мужика дитя зачать?
Авдотья замерла.
Даже коренья перестала перебирать. Повернула слепое лицо к Таисии, и на нём было не удивление, а что-то другое — глубокая, материнская печаль.
— Надумала, значит, — тихо сказала она.
— Надумала, — Таисия сглотнула комок в горле.
— Не могу я больше, бабушка.
Не могу ждать, когда кто-то сжалится. Не могу ловить взгляды похотливые да думать: а не этот ли? А не сейчас ли?
Все они звери. Все одно хотят.
А мне дитя нужно. Для себя.
Для жизни.
Авдотья долго молчала. Ветер выл за стеной, где-то в углу скреблась мышь.
Потом старуха вздохнула тяжело, поднялась, на ощупь подошла к полке, где стояли глиняные горшочки и тряпичные мешочки.
— Есть такое средство, — сказала она тихо. — Трава одна.
Я её с лета сушу, для баб, у которых дитя не получается.
Многие после неё рожали.
Но ты пойми, доченька: это не от любого мужика. Это если семя есть, а земля не принимает.
А у тебя...
— А у меня мужа нет, — горько усмехнулась Таисия.
— И семени нет.
И взять негде.
Авдотья помолчала, потом сказала совсем тихо, почти шёпотом:
— Есть и другое.
Грех великий, но если уж совсем припрёт...
Знаю я одну семью, в городе, там баба без мужа родила.
Никого у неё не было, а дитя — вот оно, бегает.
Говорят, она по научному как-то сделала. В больнице, что ли.
Только туда ехать надо, деньги большие платить. И грех... Не знаю, доченька. Сама решай.
Таисия слушала, затаив дыхание. В голове крутилось: больница, город, деньги. Денег нет. Ни кола ни двора. А если и были бы — кто её там примет, грешницу деревенскую?
— А ещё, — Авдотья замялась, — ещё есть старый способ, бабкин.
Когда баба очень хочет, а мужика нет... Она может взять семя у того, кого выберет.
Без греха, без блуда.
По согласию. Чтоб он только семя дал, а больше ничего.
Но это тоже... Тут мужика найти надо, который поймёт, не осудит, не будет потом трепать.
Таисия горько усмехнулась.
— Есть такой? Покажите мне его, бабушка.
Чтоб не осудил, не надругался, не ославил. Нету.
Авдотья подсела ближе, обняла её за плечи.
— Есть, может, и есть, — сказала она тихо. — Ты не смотри на всех подряд. Ты смотри на одного.
Кто на тебя смотрит не как на мясо, а как на человека.
Кто жалеет, а не хочет.
Кто помочь готов, а не взять.
Таисия замерла.
Перед глазами вдруг всплыло лицо Спирьки, Колькиного брата.
Как он смотрел на реке — смущённо, стыдливо, но с таким теплом, что у неё сердце дрогнуло.
И как он заходил к Авдотье, дрова приносил, старуха говорила.
— Спирька? — прошептала она.
Авдотья вздрогнула, но виду не подала.
— А ты почём знаешь?
— Догадалась, — тихо сказала Таисия. — Он добрый?
— Добрый, — кивнула Авдотья. — Тихий.
Мать у него померла, отец пьёт, брат — дурак и злой.
А он сам по себе.
Работящий, молчаливый.
На тебя, кстати, давно смотрит. Только подойти боится. Брат, говорит, ославил тебя, теперь и он боится, что ты его за того же примешь.
Таисия молчала, переваривая услышанное. Мысли кружились, как снег за окном.
— А если... — начала она и запнулась.
— Если? — переспросила Авдотья.
— Если попросить его? — выдохнула Таисия. — Просто попросить. Объяснить. Не для блуда, для дитя. Он поймёт?
Авдотья долго молчала. Потом перекрестилась на иконы, хоть и не видела их.
— Не знаю, доченька. Это уж ты сама решай. Грех это или нет — не нам судить. Бог рассудит.
Только помни: если пойдёшь на это, назад дороги не будет.
И ему жизнь сломать можешь, и себе. Он парень нежный, ранимый. Обманешь — не простит.
— А если не обману? — Таисия смотрела на огонь, и в глазах её плясали отблески пламени. — Если честно всё скажу? Пусть решает сам.
Авдотья вздохнула, погладила её по голове.
— Дело твоё, милая. Я тебя не толкаю и не отговариваю.
Ты сама за себя решай.
А я помогу, чем смогу.
Травы дам, молитву прочитаю. Остальное — тебе решать.
Таисия долго сидела молча. Вьюга за окном стихала, переходя в ровный, спокойный снегопад. В избе было тепло, пахло травами, и в этом тепле рождалось что-то новое, пугающее и манящее.
— Пойду я, бабушка, — сказала она наконец, поднимаясь. — Спасибо вам за всё.
— Иди с Богом, доченька. И помни: не спеши. Думай. Молитву читай.
Бог подскажет.
Таисия оделась, вышла в ночь. Снег падал крупными хлопьями, тихо, ласково, укрывая землю пушистым одеялом. Мороз отпустил, стало тепло, почти по-весеннему. Где-то вдали, за лесом, зажглась первая звезда, яркая, одинокая.
Она шла домой и думала о Спирьке. Вспоминала его взгляд, его смущение, его красные на морозе щёки. И вдруг поняла: а ведь он единственный из всех мужиков ни разу не посмотрел на неё с похотью. Ни разу не сказал грязного слова.
Ни разу не пришёл, как Колька, ломиться в дверь.
— Господи, — прошептала она в снежную тишину.
— Если есть на то воля Твоя, укажи мне путь.
А я уж сама не ошибусь.
Дома она долго стояла на коленях перед иконой, шептала молитвы, просила прощения и совета.
А когда легла спать, впервые за долгое время уснула без слёз, с твёрдой, спокойной мыслью: завтра она решится.
Завтра она сделает шаг.
За окном падал снег. Мягкий, пушистый, он укрывал следы, заметал грехи, дарил надежду на новую жизнь. И где-то в лесной избушке слепая старуха Авдотья всё так же сидела у печи, перебирала коренья и шептала молитву за заблудшую душу молодой женщины, которая искала свой путь в этом жестоком мире.
****
Февраль подкрался незаметно, как вор.
Ещё вчера трещали морозы, деревья лопались от стужи, а сегодня вдруг потянуло влажным ветром с юга, небо обложило серой ватой, и повалил снег — мокрый, тяжёлый, липкий.
К вечеру он перестал, а к утру всё село стояло в белом пуху, и с крыш закапало, зазвенело, запело на все лады.
Таисия вышла на крыльцо и зажмурилась.
Солнце, впервые за долгие недели, пробилось сквозь тучи, слепило, отражаясь в миллионах снежинок. Воздух был сырой, тёплый, пахло весной — тем особенным запахом, который не спутаешь ни с чем: запахом талой воды, прелой листвы и ещё чего-то неуловимого, обещающего.
На крыше застрекотала сорока, заскакала по коньку, заозиралась. Таисия глянула на неё и усмехнулась — сорока-воровка, вестница сплетен. Про неё, поди, тоже сороки трещат по всему селу.
Она спустилась с крыльца, прошлась по двору.
Снег осел, стал рыхлым, ноги проваливались по щиколотку.
С крыши капало, и там, где падали капли, образовывались воронки, до самой земли.
Таисия подставила ладонь — капля шлёпнулась тёплая, почти живая.
— Весна, — прошептала она. — Господи, и правда весна.
А вместе с весной приходили и мысли. Те самые, что не давали покоя всю ночь.
О Спирьке.
О том, как подойти, что сказать, не спугнуть, не осрамиться.
Она видела его вчера, когда ходила к проруби.
Он стоял у сарая, колол дрова. Увидел её, замер на миг, топор занёс и не опускает.
Потом опустил глаза, отвернулся, будто испугался.
А она прошла мимо, и сердце колотилось так, что в ушах звенело.
Что он о ней думает?
Слышал, поди, все сплетни брата. Верит? Не верит?
А если верит, то как смотреть в глаза?
Она вернулась в избу, растопила печь, села у огня.
Мысли кружились, как снег за окном.
Вспомнила Авдотью, её слова: "Не спеши, думай, молись".
А сколько можно думать?
Жизнь проходит, молодость уходит, каждый день — как в прорубь.
Вдруг, откуда ни возьмись, стук в дверь.
Таисия вздрогнула, поднялась.
Кого несёт в такую рань?
Подошла, отворила.
На пороге стоял Спирька.
Красный, как рак, сбивчиво дышащий, в руках — охапка дров, напиленных ровно, аккуратно.
— Здрасьте, — выдохнул он, не глядя в глаза.
— Я это... дров принёс.
Бабка Авдотья просила передать, что у неё свои есть, а вам, может, надо.
А я мимо шёл, вот и...
Он замолчал, переминаясь с ноги на ногу.
Дрова так и держал в руках, не зная, куда их девать.
Таисия смотрела на него и не верила глазам. Сам пришёл.
Сам.
Сердце забилось где-то в горле.
— Заходи, — сказала она тихо. — Чего на морозе стоять?
Заходи, грейся.
Спирька шагнул через порог, поставил дрова у печки, замер посреди избы, не зная, куда деть руки.
Таисия закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, глядя на него.
Парень он был видный — высокий, плечистый, но в движениях чувствовалась какая-то застенчивость, неуклюжесть.
Лицо простое, русское, с крупными чертами, но глаза — светлые, серо-голубые, смотрели по-детски чисто, без той грязи, что Таисия привыкла видеть в мужских взглядах.
— Спасибо за дрова, — сказала она. — Садись. Чай будешь?
— Ага... то есть да, спасибо, — он сел на краешек лавки, сжал колени руками, уставился в пол.
Таисия поставила чайник, достала кружки, кусок хлеба, варенье из смородины — последнее, что осталось с лета.
Накрыла на стол, села напротив.
— Ты как узнал, что мне дрова нужны? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Бабка Авдотья сказала, — буркнул он, не поднимая глаз.
— Говорит, сходи, проведай Таисью, может, помощь какая нужна.
А я... ну, я и пошёл.
— А чего сам? — осторожно спросила Таисия. — Мог бы с кем-нибудь ещё.
Спирька поднял глаза, глянул быстро и снова опустил.
— Не с кем мне.
Брат вон... вы знаете.
А больше никого.
Помолчали. Чайник закипел, Таисия разлила кипяток по кружкам, придвинула варенье.
— Ты не слушай брата, — тихо сказала она.
— Про меня что говорят — не всё правда.
— Я знаю, — вдруг твёрдо сказал Спирька, и в голосе его появилась неожиданная сила.
— Я знаю, что он врёт.
Я его знаю. Он когда врёт, у него ухо дёргается.
А у него тогда дёргалось. И Игнат этот... они оба врали.
Я не верю им.
Таисия замерла. Смотрела на него и не верила своим ушам.
— Ты... ты веришь мне?
— А почему не верить-то? — он поднял глаза, и в них было столько детской, наивной правды, что у Таисии защипало в глазах.
— Вы добрая. Я же вижу.
И Машутка говорила. Она к вам бегает, хоть мать и бьёт
. А дети зря не бегают.
Они добро чуют.
Таисия отвернулась, чтобы он не видел слёз. Сцепила руки под столом, чтобы не дрожали.
— Спасибо, Спирька, — прошептала она. — Спасибо тебе.
— За что? — удивился он.
— За то, что есть ещё на свете люди... — она не договорила, махнула рукой. — Ладно.
Пей чай, остынет.
Они пили молча.
За окном капало, звенело, где-то вдали закричала ворона.
В избе было тепло, пахло хлебом и вареньем, и в этой тишине Таисия вдруг почувствовала то, чего не чувствовала давно — покой.
Рядом с этим неуклюжим, краснеющим парнем ей было спокойно.
Он не смотрел на неё как на мясо, не раздевал глазами, не прикидывал, как бы уломать.
Он просто сидел и пил чай, и от этого хотелось плакать и смеяться одновременно.
— Спирька, — позвала она тихо.
— А? — он поднял голову.
— А если я тебя попрошу об одном деле... трудном... ты согласишься?
Он насторожился, но в глазах не появилось того хищного блеска, которого Таисия боялась. Только любопытство и готовность помочь.
— Каком деле?
Таисия замялась.
Слова застревали в горле, как кости. Как сказать такое?
Как объяснить, что ей нужно от него — не любовь, не ласка, не блуд, а просто... семя? Чтоб дитя родить?
— Ты не спеши, — сказала она, отводя глаза.
— Ты подумай сначала.
Я потом скажу.
Ты только... ты только не уходи сразу. Ладно?
Спирька смотрел на неё с недоумением, но кивнул.
— Ладно. Я не уйду. Я вообще... я могу ещё дров принести.
У вас тут, видать, холодно.
— Холодно, — улыбнулась Таисия сквозь слёзы. — Принеси, Спирька. Принеси.
Он допил чай, поднялся, засобирался.
У двери обернулся, глянул на неё своими светлыми глазами.
— Таисия... вы это... не плачьте.
Я приду. Завтра приду.
Ещё дров принесу.
И вышел.
Таисия стояла у двери, прислонившись лбом к косяку, и слушала, как затихают его шаги. Потом сползла по стене на пол, обхватила колени руками и заплакала — тихо, беззвучно, но уже не от горя.
От облегчения.
Оттого, что есть на свете человек, который не осудил, не надругался, не посмеялся.
Просто пришёл и принёс дров.
Вечером она снова пошла к Авдотье. Лес стоял влажный, тёмный, снег оседал на глазах, обнажая прошлогоднюю листву и коряги. Где-то в глубине застучал дятел — настойчиво, деловито, будто строил что-то новое.
В избушке было тепло, пахло хвоей и сушёной малиной. Авдотья сидела у печи, перебирала тряпицы.
— А, Таисьюшка, — улыбнулась она. — Чую, идёшь. Садись, рассказывай.
Таисия села, долго молчала, собираясь с духом. Потом выпалила:
— Был сегодня у меня Спирька. Дрова принёс.
Авдотья улыбнулась шире.
— А я и не знала, что он собирался. Само, значит, вышло.
— Само, — кивнула Таисия. — Бабушка... я ему сказать хочу.
О том, что мне нужно. Страшно мне. А вдруг прогонит?
Вдруг тоже осудит?
Авдотья покачала головой.
— Не прогонит, милая.
Я этого парня знаю. Он добрый. Только ты не с порога ему всё выкладывай.
Ты погоди, приглядись.
Может, и не словами надо, а сердцем.
— Как это — сердцем? — не поняла Таисия.
— А так, — Авдотья вздохнула. — Ты его не пугай, не дави.
Он стеснительный, дикий даже.
Ты просто будь рядом. Говори с ним, как с человеком.
Он сам потянется, если почувствует, что ты не для блуда, не для грязи, а для жизни.
Для правды.
Таисия молчала, переваривая услышанное.
— А если не поймёт? — спросила она тихо.
— Значит, не судьба, — просто ответила Авдотья.
— Значит, другой путь искать. Но ты не бойся.
Ты смелая, я знаю.
Ты через столько прошла, а не сломалась.
И это выдержишь.
Таисия долго сидела, глядя на огонь. Потом поднялась, обняла старуху.
— Спасибо вам, бабушка Авдотья.
Вы мне как мать родная.
— Иди, милая, иди с Богом. И помни: не спеши. Всему своё время.
Она вышла из леса, когда уже стемнело. Небо прояснилось, вызвездило, и морозец снова начал покусывать щёки. Но в воздухе всё равно чувствовалась весна — та самая, неодолимая, что пробивается сквозь любые холода.
Таисия шла домой и думала о Спирьке.
О его светлых глазах, о его смущении, о его дровах.
И вдруг поняла: она не одна. Есть человек, который видит в ней не грешницу, не блудницу, не мясо. Видит человека. И это — уже почти счастье.
Дома она растопила печь, достала из сундука чистое бельё, постелила свежую простыню.
Сама не зная зачем.
Просто захотелось чистоты. И лампадку перед иконой зажгла — не одну, а две. Пусть светят.
За окном капало. Весна набирала силу, и в этой капели чудилась Таисии новая песня — пока ещё робкая, неуверенная, но уже живая. Как тот росток, что она мечтала вырастить в своей душе.
— Господи, — прошептала она, глядя на огоньки лампад. — Если это Твоя воля, помоги мне. А если нет — дай сил принять.
И уснула впервые за долгие месяцы без снов, спокойно и глубоко, как спят только те, кто наконец-то принял решение.
. Продолжение следует.
Глава 4