Я хлопнула дверью «Нивы» так, что она жалобно звякнула всем кузовом. Ключ два раза провернулся в замке зажигания, мотор взревел, и я вылетела со двора, даже не посмотрев в зеркало заднего вида. Плевать. Пусть стоит в своём гараже и молчит. Намолчался уже. Всё, развожусь.
Алексей в очередной раз не захотел разговаривать. Я пришла с работы злая, как сто чертей, начала ему выговаривать, что он опять забыл купить хлеб, что его мама опять звонила и учила меня жить, а он только натянул свой дурацкий свитер и ушёл в гараж. Просто взял и ушёл. Я орала в закрытую дверь, пока не охрипла, потом собрала сумку, зубная щётка, зарядка, и рванула куда глаза глядят.
Глаза глядели на трассу, ведущую из города. Я нажала на газ, и через час уже мелькали указатели с названиями деревень, знакомыми до рези. Ещё через полчаса я свернула с асфальта на грунтовку, потом ещё раз, и вот она — знакомая до каждого сучка калитка.
====
Бабушка умерла полгода назад. Мать иногда наведывалась в дом, топила печь, проветривала. Ключ, как и все пятьдесят лет, висел под отставшей доской крыльца. Я сунула руку в темноту, нащупала холодный металл, отперла.
Внутри сушёными яблоками и ещё чем-то неуловимо родным — то ли мятой, то ли валерьянкой. На стене тикали ходики, в сенях возилась мышь. Я зажгла свет — единственная лампочка под потолком осветила кухню, стол, покрытый старой клеёнкой, иконы в углу и тот самый сундук.
Дубовый, с резными уголками, обитый потемневшей медью. Бабушка говорила, что этот сундук ещё её мать из города привезла в приданое. В детстве нам с сестрой запрещали в него лазить, только по большим праздникам бабушка доставала оттуда расшитые полотенца или шерстяные платки.
Я подошла, присела на корточки. Крышка подалась не сразу, петли жалобно скрипнули. Пахнуло старым деревом и ещё чем-то горьковатым.
Сверху лежали простыни, вышитые гладью. Рука сама потянулась к знакомой вышитой салфетке — той самой, с васильками и колосьями.
— Смотри, Маришка, вот так нужно, — бабушка Анна Ивановна учила меня петухов вышивать. На ней был тот самый фартук в мелкий цветочек, волосы убраны в пучок, очки на цепочке сползли на кончик носа.
Мне семь лет. Я сижу за огромным столом, у меня в руках пяльцы, нитки путаются, иголка то и дело норовит воткнуться в палец.
— Ба, у меня криво.
— Ничего, криво, тоже красиво, если с душой,— бабушка поправила очки, потом сдвинула их на лоб, она всегда так делала, когда задумывалась. — Ты не дёргай, ты ровненько. Глазками меряй.
— А это что за салфетка? — киваю я на бабушкин раритет.
— Моя мама вышивала, царство ей небесное. Ей тогда пятнадцать годков было. А потом она эту салфетку мне в приданое положила. Я уж её берегу, как зеницу ока.
— А ты мне подаришь?
— Подарю, когда замуж выйдешь, — смеётся бабушка и снимает очки, протирает их краем фартука. — Ох, где ж они у меня? А, вот же.
Очки, как всегда, на голове.
— Ба, а ты зачем их на голову задвигаешь?
— А чтоб не терять. Если б я их снимала, они б у меня сквозь землю проваливались. А так — они при мне.
Я усмехнулась, отложила салфетку в сторону. Под ней лежал старый алюминиевый бидон, поцарапанный, с отбитой эмалью. Я взяла его в руки и провалилась в другое лето.
Мне тринадцать, я приехала на всё лето. В деревне тогда уже провели водопровод, но вода была ржавая, и все таскали питьевую с колонки за два квартала. Бабушка брала бидон, я хваталась за ручку с другой стороны, и мы шли, болтая обо всём на свете.
— Ба, а ты в войну голодала? — спрашиваю, перешагивая через разбитую лейку.
— А кто ж не голодал? — вздыхает она. — Лебеду собирали, крапиву. Хлеб пекли с лебедой, он зелёный был. Но ничего, выжили.
— Страшно было?
— Страшно, когда немцы пришли. Я тогда молоденькая была, как ты сейчас. Спряталась в погребе, а они по двору ходят, сало ищут. А я сижу и думаю: только бы не нашли. Нашли б — застрелили б.
Я представила бабушку в погребе, и мне стало жутко. А она идёт себе, спокойно, бидон покачивается в такт шагам.
На колонке уже стоит тётя Клава с двумя вёдрами.
— Здорово, Анна! — голос у тёти Клавы такой, что слышно на всю улицу. — А я слышала, в городе опять автобусы подорожали?
— Откуда ж я знаю, Клава? Я в город не езжу, — бабушка ставит бидон под струю.
— А внучка-то, поди, знает? — тётя Клава прищуривается на меня. — В школе небось всё рассказывают?
— В школе мы проходили, что при социализме всё было бесплатно, — брякаю я.
Тётя Клава фыркает, а бабушка только головой качает:
— Умная больно. Ты лучше воду неси, не разлей.
Мы идём обратно. Я несу бидон одна, горжусь, что мне доверили. Я же взрослая. На полпути спотыкаюсь о корягу — половина воды выплёскивается на мои кеды.
— Ба, прости!
— Да ладно, не убивайся. Еще потом сходим. Пойдём, я тебе пирожков с картошкой испеку.
Я отставила бидон. Под ним лежала стопка фотографий. Вот бабушка молодая, с длинной косой, стоит в поле. Вот с дедом в день свадьбы. Вот с моей мамой на руках.
А под фотографиями — конверт. Пожелтевший, без марки, надорванный с краю. Я вытащила сложенный вчетверо листок, развернула. Чернила выцвели, но почерк был чёткий, мужской.
«Милая Анна, пишу тебе уже третье письмо, а ответа всё нет. Я понимаю, ты, наверное, боишься, но я готов ждать сколько скажешь. Приезжай в город, устроимся, я работу нашёл. Жизнь здесь лучше, чем в колхозе. Не бойся, Анна, я люблю тебя и никому в обиду не дам. Жду. Твой Миша.».
Я задумалась. Миша? Бабушка никогда не рассказывала ни о каком Мише. Дед был Пётр, они прожили вместе пятьдесят лет. Я заглянула в сундук — там было ещё несколько писем. И все от Миши, все с одним смыслом: «Приезжай».
Я сидела на полу, и перед глазами всплыл ещё один эпизод.
Мне восемнадцать, я приехала знакомить с бабушкой Сергея. Мы только начали встречаться, и я хотела, чтобы бабушка его одобрила. Она была главным человеком в семье.
Сергей мялся у порога, держа в руках букет астр.
— Проходи, Сережа, чего встал? — бабушка суетилась у плиты. — Садись к столу, я сейчас чайник поставлю.
На столе уже стояли вазочки с вареньем, сушки, мёд в плошке. Бабушка налила Сергею чай, пододвинула поближе тарелку с домашним печеньем.
— Ты, Сережа, кем работать собираешься?
— Я учусь на программиста, Анна Ивановна.
— На кого? — бабушка поправила очки. — Это что за профессия?
— Ну, компьютеры… программы писать…
— А, понятно. — Бабушка с сомнением покачала головой. — А жениться когда думаешь?
— Ба! — взмолилась я. — Мы только познакомились!
— А чего тянуть? — удивилась она. — У нас раньше: познакомились, через месяц свадьба. И ничего, жили.
Сергей краснел и пил чай мелкими глотками. Потом мы ушли гулять, а когда вернулись, бабушка отвела меня в сторону.
— Нормальный парень, — сказала она тихо. — Только смотрит на тебя как-то… боится, что ли. Ты с ним помягче будь.
Я обиделась: с чего она взяла? Но потом, через пару месяцев, поняла, что бабушка была права. Сергей действительно всего боялся — моих родителей, моего настроения, будущего. Мы расстались.
Теперь, глядя на письма Миши, я вдруг отчётливо поняла: бабушка знала, о чём говорила. Она сама когда-то стояла перед выбором. Миша звал её в город, сулил лучшую жизнь. Но она осталась в деревне, вышла за Петра, родила мою маму. Почему?
Я перебрала все письма. Последнее было короче других: «Анна, если не приедешь, я пойму. Значит, не судьба. Но помни: я всегда буду тебя любить. Миша».
Бабушка не поехала. Но хранила эти письма всю жизнь. Зачем?
Я посмотрела на часы — половина второго ночи. За окном светила луна, старая яблоня скребла веткой по стеклу. Я взяла телефон, набрала сообщение Алексею: «Я у бабушки. Не волнуйся. Завтра поговорим». Отправила и выключила звук.
Снова взяла в руки письма. Перечитала каждое. И вдруг до меня дошло: бабушка не жалела. Она сделала выбор и ни разу не оглянулась. Не потому, что не любила Мишу, а потому, что выбрала ту жизнь, которую считала правильной. С дедом, с детьми, с этим домом, с огородом, с тётей Клавой и её громким голосом. Она выбрала — и не ныла. Ведь главное — не какой выбор ты сделала, а будешь ли ты потом жалеть.
А я? Поссорилась с мужем из-за хлеба? Из-за его мамы? Уехала ночью в деревню, вместо того чтобы просто подойти, обнять и поговорить?
Я усмехнулась. Бабушка бы сказала: «Дура ты, Маришка. Но ничего, поумнеешь».
Я сложила письма обратно в конверт, положила их на дно сундука, сверху прикрыла вышитой салфеткой. Пусть лежат. Это её тайна, которую она мне доверила.
Встала, прошла в комнату, где стояла бабушкина кровать с высокой периной. Легла, укрылась шерстяным одеялом, пахнущим мятой и детством. За окном скрипела яблоня, где-то далеко залаяла собака.
Утром я проснулась от того, что солнце било прямо в глаза. В доме было тепло. Я умылась холодной водой из рукомойника, сходила в сени, набрала яблок из ящика. Погрызла одно, вышла на крыльцо.
Деревня просыпалась. Соседка тётя Света увидела меня, замахала рукой.
— Марина! Ты что тут? Одна?
— Всё нормально, тёть Свет, — крикнула я. — Просто приехала дом проверить.
— Ну-ну, — она покачала головой и пошла дальше.
Я заперла дверь, ключ положила обратно под доску. Села в машину, завела. Перед тем как тронуться, достала телефон. Одно сообщение от Алексея: «Ты как?»
Я набрала: «Еду. Купи хлеба, а то опять забудешь». И добавила смайлик.
Потом подумала и стёрла. Написала: «Люблю. Целую. Буду через час».
Машина выехала на просёлочную дорогу, за ней потянулась пыль. В зеркале заднего вида я видела, как уменьшается бабушкин дом, как машет рукой тётя Света, как скрипит яблоня. И мне вдруг стало легко. Бабушка бы одобрила.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись чтобы не потеряться.