Предыдущая часть:
Учёба давалась тяжело. Не потому, что не хватало способностей — с этим как раз было всё в порядке. Просто медицина требует не только ума, но и какого-то особого склада души, который нельзя в себе натренировать и уж тем более нельзя симулировать. Анатомичка на первом курсе с её въедливым запахом формалина. Ночи напролёт с учебниками, когда буквы начинали плыть и сливаться перед глазами. Бесконечная фармакология, где нужно было запомнить тысячи названий. Патанатомия, заставляющая задумываться о хрупкости человеческого тела. А потом, на четвёртом курсе, — терапия. И первое, отчётливое, как удар тока, ощущение: вот оно, моё. Не хирургия с её быстрым, почти театральным драматизмом, не реанимация с вечным адреналиновым напряжением, а именно терапия — требующая не столько скорости рук, сколько умения слушать, слышать и чувствовать другого человека.
Интернатуру она, как когда-то мама, проходила на скорой помощи. Тогда же, в суматохе круглосуточных дежурств и бесконечных вызовов, Евгения и познакомилась с Дмитрием. Он как раз устроился в офис одной торговой фирмы и довольно быстро пошёл в гору, строя карьеру. Высокий, темноволосый, с уверенной, спокойной надёжностью во всём — в жестах, в голосе, в том, как он молчал, когда слова были не нужны. Женя влюбилась не в романтику и не в красивую внешность, а именно в эту надёжность, в ощущение, что рядом с ним можно ничего не бояться. Поженились быстро, через полгода после знакомства.
Поначалу всё было хорошо. Ну, или почти хорошо. А потом выяснилось, что с беременностью не получается. Женя до сих пор помнила, как долго они об этом молчали. Каждый в своей скорлупе, боясь лишним словом ранить другого. Бесконечные обследования, анализы, осторожные, ничего не значащие слова врачей, которые в конце концов разводили руками. Причина оставалась неясной. Из тех случаев, когда современная медицина лишь пожимает плечами и говорит: «Бывает, нужно просто подождать». Дмитрий держался молодцом, твердил, что никакие дети ему не нужны, что главное — это она, Женя. Но она видела, как он смотрит на чужих малышей на улице. Быстро, мельком, и тут же отводит взгляд, будто обжигаясь. И в этом взгляде читалось всё.
Она начала думать об усыновлении. Сначала робко, только наедине с собой, перебирая эту мысль, как чётки. Потом, набравшись смелости, заговорила с Дмитрием.
— Дима, я понимаю, это сложно. Но давай хотя бы не будем закрывать эту дверь сразу, — сказала она однажды вечером, глядя ему в глаза.
— Жень, ну это же... — он помялся, подбирая слова. — Чужой же ребёнок. Я не знаю, смогу ли я. Смогу ли относиться к нему как к родному.
— А ты не думай про «чужой», — мягко возразила она. — Ты просто представь, что есть малыш, которому нужны мы. Которому больше некому помочь.
— Но это же не то же самое, — Дмитрий покачал головой. — Не то же самое, что свой. Ты же понимаешь.
— Понимаю, — тихо ответила Женя. — Конечно, понимаю. Я просто прошу: давай не будем отказываться от этой возможности, даже не попробовав.
Муж тогда согласился. Не с радостью, без огонька в глазах, но согласился.
А потом был февраль. Та самая метель, которую Женя помнила всем телом, каждой клеточкой. Её помнят не умом, а кожей, холодом и животным страхом, который тогда, кажется, даже не успел включиться. Бригаду вызвали в пригородный посёлок. Беременная женщина, схватки, живёт одна. Муж бросил, узнав о беременности, и с тех пор ни слуху ни духу. Они ехали почти час. Снегоуборочная техника не справлялась с таким количеством снега, дорогу заметало прямо на глазах. Водитель, немолодой уже мужчина, вёл машину молча, до побелевших костяшек вцепившись в руль и вглядываясь в снежное марево перед капотом. Женя сидела сзади, перебирала укладку, готовя всё необходимое, и всё время, не прекращая, молилась про себя.
Варвара оказалась молодой, лет двадцати шести, с огромными испуганными глазами на бледном лице и какой-то трогательной, беззащитной красотой. Небольшая комната в старом деревянном доме, бедная обстановка, почти голые стены. Лишь на подоконнике одинокий горшок с давно засохшим цветком, да на стене, приклеенный скотчем, детский рисунок — домик, солнце, смешные человечки. Чей-то чужой рисунок, может, племянницы, а может, просто вырезанный из старого журнала.
— Больно... — выдохнула Варвара, вцепившись в руку Жени мёртвой хваткой. — Так больно, сил нет. Я боюсь, я очень боюсь.
— Я здесь, рядом, — Евгения говорила спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало от напряжения. — Всё будет хорошо. Дышите, как я говорю. Вот так, молодец.
Она говорила и одновременно делала всё необходимое — слова и руки работали в одном ритме, успокаивающем и деловитом одновременно. Роды оказались стремительными, почти скоротечными. Варвара кричала, захлёбываясь слезами и болью, а Женя держала её руку и твердила, твердила что-то простое, тихое, но такое важное в этот момент:
— Дышите глубже. Вот так, умница. Ещё чуть-чуть. Я рядом, я не ухожу. Вы справляетесь, слышите? Вы очень сильная.
Мальчишка родился прямо в машине, на заднем сиденье, под вой метели за тонкими стенками. Небольшой, красный, сморщенный комочек, который тут же огласил салон требовательным, здоровым криком.
— Сын, — сказала Евгения, бережно заворачивая малыша в стерильную пелёнку. — У вас сын, Варвара. Слышите, как орёт? Значит, всё в полном порядке.
Варвара улыбнулась — измученно, слабо, но до чего же счастливо — и потянулась к ребёнку.
— Красивый, — сказала Женя, протягивая ей малыша. — Самый красивый мальчик на свете.
А в больнице, уже в приёмном покое, у Варвары открылось внезапное, массивное кровотечение. Врачи боролись несколько часов. Женя сидела в коридоре на жёстком стуле и ждала, сжимая побелевшими пальцами мокрый от растаявшего снега шарф. Слёзы кончились ещё в машине. Как врач, она поняла всё задолго до того, как из реанимации вышел усталый, осунувшийся доктор и, не глядя ей в глаза, коротко кивнул, обозначая самое страшное.
Евгения потом долго убеждала себя, что её вины в этом нет. Коллеги, включая самого главного врача, говорили то же самое. Всё было сделано правильно, профессионально, но вовремя остановить кровотечение не удалось. Это была правда, абсолютная и беспощадная, которая совершенно не помогала.
Мальчик остался один. Совсем один в этом огромном, холодном мире.
Женя, вернувшись домой после бессонных суток, сказала мужу только одну фразу:
— Я хочу его взять.
Дмитрий молчал долго, очень долго. Стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на заснеженный двор.
— Женя... — наконец выдохнул он.
— Я знаю, что ты скажешь, — перебила она, чувствуя, как внутри всё закипает от отчаяния и решимости одновременно. — Но я тебя просто умоляю. Он совсем один. Малышу всего три дня. Три дня, Дима!
Снова пауза, длинная, как вечность.
— Ты точно уверена?
— Я никогда ни в чём не была так уверена, как в этом.
Муж постоял ещё немного, потом медленно повернулся. Взгляд у него был усталый, смирившийся.
— Ладно, — тихо сказал он. — Делай, как знаешь.
Они назвали мальчика Михаилом. Дмитрий принял его как неизбежность, с тихим, почти безропотным смирением. Женя видела это, чувствовала кожей, но старалась не думать, отгоняла эти мысли, потому что иначе можно было сойти с ума. Зато она сама любила Мишу всей душой, без остатка, так, будто сама носила его под сердцем все эти долгие девять месяцев.
Телефон на столе требовательно завибрировал, вырывая Евгению из глубины воспоминаний, как из ледяной воды — резко, с лёгким головокружением и ощущением потери. За окном по-прежнему торопились по своим делам люди в белых халатах. Чай в кружке давно превратился в безвкусную холодную жижу. Она провела ладонью по лицу, стирая с него налёт прошлого, медленно, до самого донышка выдохнула и поднялась. Пора на обход.
Борис Иванович лежал на кровати в той же позе, голова повёрнута к окну. Но смотрел он не на больничный двор с его привычной суетой, а куда-то гораздо дальше, туда, куда обычный, занятый повседневными заботами взгляд проникнуть не может. Женя заметила это сразу, едва переступив порог.
— Борис Иванович, — позвала она негромко, чтобы не спугнуть это его состояние. — Как вы себя чувствуете после капельницы? Рука не болит в месте укола?
Он медленно, будто возвращаясь издалека, повернул голову. На секунду в его глазах мелькнуло облегчение — словно он рад был видеть именно её, а не кого-то другого.
— Всё хорошо, доктор. Спасибо, — ответил он, и голос его звучал ровно.
— Вы чем-то встревожены? — Женя подошла ближе, внимательно, по-врачебному вглядываясь в его лицо. — Вы выглядите очень напряжённым.
— Пустое, — Борис Иванович чуть заметно усмехнулся. — Просто не привык я лежать без дела. Человек я деятельный, понимаете.
— Понимаю, — кивнула Евгения. — Но сейчас, поверьте моему опыту, покой для вас гораздо важнее любой деятельности. Организму нужно время, чтобы восстановиться. Кстати, ваши анализы уже пришли. Я скоро их посмотрю подробно и зайду к вам с результатами.
— Хорошо, — коротко ответил пациент и снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Женя постояла ещё секунду, глядя на его прямую, неподвижную спину, и бесшумно вышла в коридор.
Женя вышла из палаты и, не заходя в ординаторскую, направилась прямиком к посту медсестры, чтобы забрать результаты анализов. Она читала их стоя, даже не присаживаясь, быстро пробегая глазами по знакомым строкам — лейкоциты, эритроциты, гемоглобин, СОЭ. Всё это она видела сотни раз, но сегодня что-то заставило её замедлиться и перечитать некоторые показатели повторно. Картина крови оказалась на удивление чистой: практически здоровый мужчина чуть старше шестидесяти с лёгкой возрастной анемией и незначительно повышенным холестерином. Ни малейшего намёка на то, что могло бы объяснить ту самую сильную слабость, которая привела его в больницу экстренно, посреди ночи. И только в расширенном токсикологическом профиле, который она назначила автоматически, по давней привычке проверять новых пациентов по максимуму, обнаружилось кое-что любопытное. Едва уловимые следы, почти на границе чувствительности метода, но вполне определимые. Следы мощного снотворного препарата из группы, которая в свободной аптечной продаже не встречается. Его применяют в строго определённых случаях, и у пожилого делового мужчины без серьёзных неврологических проблем не было никаких медицинских показаний для такого назначения.
Женя медленно опустила бланк на стойку и замерла, перебирая в уме возможные варианты. Добровольный приём? Исключено: пациент, принимающий снотворное по назначению, обычно знает об этом и не стал бы скрывать. Случайное совпадение? При таком препарате — крайне маловероятно. Оставалось только одно: кто-то давал ему это лекарство без его ведома.
Она взяла историю болезни, вложила туда бланк с анализами и решительно направилась обратно в палату.
— Борис Иванович, — начала Евгения, прикрыв за собой дверь и присаживаясь на стул возле его кровати. Голос её звучал ровно, но во взгляде читалась та особая сосредоточенность, которая появляется у врача, когда он сталкивается с чем-то необычным. — Я хочу поговорить с вами откровенно, без обиняков. Как врач с пациентом.
Он посмотрел на неё внимательно, и что-то в её спокойном, уверенном тоне заставило его внутренне подобраться, насторожиться по-настоящему.
— Я слушаю, — ответил он тихо.
— Ваши анализы показали интересную вещь. — Женя положила бланк перед ним на тумбочку. — У вас в крови обнаружены следы сильного снотворного, препарат рецептурный, не из тех, что продаются без назначения. Вы его принимаете?
Повисла тяжёлая пауза.
— Нет, — наконец вымолвил он.
— Вам его кто-то прописывал? Может, невролог или психиатр?
— Нет, — повторил пациент, и в его голосе появилась горечь.
— Тогда как вы можете объяснить его присутствие в вашей крови?
Борис Иванович перевёл взгляд с бланка на лицо Евгении, потом снова на бумагу, словно надеясь найти там подсказку. Секунду поколебавшись, он спросил:
— Если я скажу вам нечто важное, это останется между нами?
— Врачебная тайна — это не просто слова, — мягко, но твёрдо ответила Женя.
Он кивнул, помолчал ещё немного, давая себе последнюю возможность передумать, и наконец произнёс:
— Я не тот, за кого себя выдаю. Я не проверяющий из министерства.
Женя даже бровью не повела, лишь слегка склонила голову.
— Я знаю.
Борис Иванович явно не ожидал такого ответа.
— Знали? — переспросил он с искренним удивлением.
— Предполагала. Продолжайте.
Мужчина выдохнул, словно сбрасывая груз, и заговорил уже свободнее:
— Моё имя — Борис Иванович Орлов, это правда. Но я здесь не как обычный пациент. Мне нужно было исчезнуть на несколько дней, лечь в обычную больницу, где меня никто не знает. Спрятаться, понимаете?
— От кого? — спросила Женя прямо.
— От собственной дочери. Приёмной, — в голосе его прозвучала такая горечь, что Евгения невольно поёжилась. — Её зовут София. Я удочерил её много лет назад, думал, делаю благое дело. А теперь...
— Что случилось?
— Год назад она познакомилась с одним человеком. Я видел его лишь однажды, но мне он сразу не понравился. Неприятный тип. И с тех пор всё пошло наперекосяк. — Борис Иванович провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость. — Сначала она начала интересоваться бизнесом, активами, спрашивать, что на кого оформлено. Потом пошли разговоры, что я устал, что пора на покой, нужно передать дела. А потом я стал замечать, что со мной творится что-то неладное.
— Слабость? — уточнила Женя.
— Да. И не только. Периодически наступала какая-то путаница в голове, несколько раз выпадали целые часы — просто не помнил, что делал. Я обратился к своему врачу конфиденциально. Он сказал: стресс, возраст. Но я ему не поверил. И тогда решил спрятаться здесь, под чужим именем, чтобы понять, что происходит.
Продолжение :