Предыдущая часть:
Женя замолчала, чувствуя подвох.
— Мне кажется, Евгения, вы теряете квалификацию, — произнёс он, и его улыбка стала какой-то странной, снисходительной, словно он знал о ней нечто такое, что давало ему право на подобные слова. — И меня категорически не устраивают ваши методы работы.
— Простите? — Женя почувствовала, как внутри всё напряглось, готовясь к защите.
— Вы слишком много времени уделяете каждому пациенту, — пояснил заведующий, постукивая пальцем по столу. — Сидите, беседуете, выясняете подробности. А в это время остальные больные ждут. Это неэффективно. Терапия — не хоспис, где нужно провожать каждого в последний путь, и не психоанализ. У нас поток.
— Двадцать минут на пациента — это не роскошь, а необходимость, — возразила Евгения, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Люди приходят не просто с набором симптомов. Они приходят со страхом, с болью, с непониманием того, что с ними происходит. Иногда именно из разговора понимаешь то, чего не покажет ни один анализ. Это называется комплексный подход.
— Красиво говорите, — усмехнулся Пётр Андреевич и вдруг, подавшись вперёд, добавил: — Только я всё это уже видел. Своими глазами.
Женя замерла, не сразу осознав смысл его слов.
— В каком смысле — видели?
— В прямом. — Он откинулся на спинку кресла, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — В ряде палат мною установлены скрытые камеры видеонаблюдения. В целях контроля качества работы персонала. И теперь я имею возможность делать объективные выводы, а не полагаться на отчёты.
Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Женя молча смотрела на него, переваривая услышанное. Мысли заметались: законность, этика, право пациентов на частную жизнь — но всё это было сейчас вторично. Главное — это ощущение липкого, неприятного холода под ложечкой оттого, что кто-то наблюдал за ней без её ведома.
— Это не совсем стандартная практика, — наконец вымолвила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Наверное, стоило хотя бы предупредить.
— Это моя практика, — отрезал Пётр Андреевич, и в его тоне не осталось и намёка на возможность дискуссии. — Пока я заведую этим отделением, правила устанавливаю я. И они, между прочим, направлены на повышение качества, а не на то, чтобы вас ущемить.
Он открыл верхний ящик стола и, достав оттуда лист бумаги, положил его перед Женей. Это был выговор. «За систематические опоздания и неэффективное использование рабочего времени», — гласила формулировка.
— Ознакомьтесь и подпишите, — сказал он, протягивая ручку.
Женя посмотрела на листок, потом перевела взгляд на заведующего.
— Я хотела бы объяснить причины, — сказала она, не прикасаясь к бумаге. — То, что я не успеваю принять всех за стандартное время, — это не моя некомпетентность. Это объективная нехватка специалистов. У нас полторы ставки на двух врачей. Медсестёр не хватает катастрофически. Я работаю за двоих уже третий месяц, и при этом, заметьте, мои пациенты выздоравливают.
Пётр Андреевич молчал, глядя на неё с непроницаемым выражением лица. Потом подвинул листок ближе к её руке.
— Подпишите, — повторил он. — И ещё одно. К нам в клинику направлен проверяющий. Инкогнито, под видом пациента. В какое отделение — пока неизвестно, но не исключено, что в терапию. Имейте в виду. А теперь свободны.
Женя вышла из кабинета, сжимая в руке злополучный листок, и несколько секунд стояла в коридоре, прислонившись к стене. Проверяющий инкогнито. Скрытые камеры. Выговор. День начинался просто замечательно.
Обход она начала с первой палаты, надеясь, что привычная рутина и общение с больными помогут вытеснить липкое ощущение несправедливости. Она двигалась по знакомому маршруту, здороваясь с каждым по имени, спрашивая не только о давлении и анализах, но и о том, что снилось, есть ли аппетит, не скучают ли по дому. Для неё это было не пустой тратой времени, а неотъемлемой частью лечения.
— Антон Михайлович, ну как вы сегодня? — спросила она у пожилого мужчины с добрым, морщинистым лицом.
— Давление мерили, Евгения Павловна, — бодро отрапортовал тот. — Сто тридцать на восемьдесят пять. Прямо как в молодости, когда на службе был!
— Отлично, — улыбнулась Женя. — Таблетки принимайте строго в одно и то же время, как часы. И тогда мы с вами быстро на поправку пойдём.
В третьей палате она остановилась у кровати у окна. Здесь вчера вечером, уже после её ухода, появился новый пациент. Мужчина, лет шестидесяти — шестидесяти пяти, высокий, с правильными, чуть суровыми чертами лица, в которых угадывалась когда-то очень заметная мужская красота. Сейчас оно было бледным, осунувшимся, под глазами залегли тени, но взгляд светло-серых глаз оказался на удивление острым и внимательным. В нём читалась настороженность человека, который привык всё контролировать и сейчас, оказавшись в непривычной обстановке, напряжённо оценивал обстановку.
— Доброе утро, — Женя подошла, присаживаясь на стул рядом с койкой. — Меня зовут Евгения Павловна, я ваш лечащий врач.
— Борис Иванович, — представился он, чуть приподнявшись на подушке. Голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой.
— Как вы себя чувствуете? Ночью поступили, я вижу.
— Слабость сильная, — признался Борис Иванович. — Встать трудно, кружится всё. Дня три уже так, думал, само пройдёт. Ан нет, пришлось вот.
— Понятно. — Женя открыла историю болезни, делая пометки. — А раньше такое случалось?
— Нет, никогда.
— Хронические заболевания есть?
Пауза перед ответом была едва заметной, но она, привыкшая читать между строк, уловила её.
— Давление скачет. Давно уже, с годами.
— Принимаете что-то постоянно?
— Периодически, когда чувствую, что поднимается.
Женя кивнула, записывая.
— Хорошо. Я назначу вам капельницы, чтобы поддержать организм, пока не придут результаты анализов. Кровь сдадим, развёрнутый анализ. Нужно посмотреть общую картину, понять причину слабости.
— Хорошо, доктор, — ответил он, и в его тоне послышалось облегчение, будто он боялся, что она начнёт задавать какие-то другие, неудобные вопросы.
Женя поднялась и вдруг, совершенно случайно, скользнула взглядом по потолку. Что-то блеснуло в углу, там, где стена смыкалась с потолочной балкой. Она присмотрелась. Маленькая, аккуратная камера, почти незаметная, если специально не искать. Но она знала, куда смотреть. На секунду ей показалось, что объектив смотрит прямо на неё, холодно и бесстрастно. Женя отвела взгляд и снова посмотрела на Бориса Ивановича. Тот тоже смотрел на неё, но не на лицо, а куда-то в сторону, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
— Всё в порядке? — спросил он.
— Да, вполне. — Женя взяла себя в руки. — Медсестра придёт через полчаса, возьмёт кровь. Пока постарайтесь не вставать, лежите.
Она вышла в коридор и остановилась, прижимая папку к груди. Поступил ночью, один. Жалуется на слабость — симптом, который трудно проверить объективно. Отвечает осторожно, будто взвешивает каждое слово. Внимательный взгляд, настороженность. Проверяющий инкогнито? Женя мысленно усмехнулась: а что, вполне может быть. Подходит под описание. Но тогда почему он здесь, в её отделении, и почему так странно себя ведёт? Ладно, время покажет.
В ординаторской было пусто. Она налила себе чай из большого заварного чайника, но пить не стала — просто стояла, грея ладони о кружку, и смотрела в окно на серое утреннее небо. Мысли путались, не желая выстраиваться в логическую цепочку. Гадалка в метро, её странный подарок, слова о каком-то «ненастоящем» мужчине. Скрытые камеры, выговор, подозрительный пациент. И везде это ощущение, что за ней кто-то наблюдает.
Телефон зазвонил, вырывая из раздумий. Женя взглянула на экран и улыбнулась — сама собой, без всякого усилия. Сын.
— Мишенька! — ответила она, и голос сразу стал мягче, теплее.
— Мам! — голос Миши прорвался сквозь школьный шум — где-то звенел звонок, кто-то кричал, но он говорил громко и счастливо, перекрывая всё. — Я тебе важное сказать хочу!
— Ну-ка, ну-ка, — Женя присела на край стола, отставляя кружку. — Что там у тебя важного?
— Мам, у нас в школе объявление висело! На ипподроме, ну который рядом с парком, курсы для детей открываются. Верховая езда! Настоящая! Там лошади, не пони, а большие лошади! И инструктор хороший, всё безопасно, я уже узнал. Можно? Можно записаться? — Слова сыпались из него пулемётной очередью, и в каждом чувствовалась такая отчаянная надежда, что Женя невольно рассмеялась.
— Тише, тише, — остановила она его. — Я всё поняла. Верховая езда. А ты уверен, что хочешь именно этого? Это же не игрушки, это труд.
— Уверен, мам! — завопил Миша. — Ты же сама говорила, что спорт — это важно. А лошади — это же благородно!
— Благородно? — переспросила Женя, улыбаясь. — И откуда ты такое слово выучил?
— По телевизору, — выпалил сын. — Там показывали, как рыцари на лошадях. Мам, ну пожалуйста! Я всё прочитал уже, и про уход, и про сёдла. Я буду стараться!
Женя представила его круглое, сосредоточенное лицо, вечно растрёпанную чёлку и этот умоляющий взгляд, который он пытается сделать деловитым. Восемь лет — удивительный возраст, когда дети ещё верят, что мама может всё, и одновременно уже пытаются быть взрослыми и рассудительными.
— Ладно, — сдалась она. — Давай сделаем так. Сегодня я поздно, но на выходных мы сходим, посмотрим. Познакомимся с тренером, посмотрим на лошадей. А потом решим. Договорились?
— Правда? Мам, ты у меня самая лучшая! — голос сына взлетел до небес. — Ну всё, там звонок, я побежал! Люблю тебя! Пока!
— И я тебя люблю, — успела сказать Женя, но в трубке уже раздались гудки.
Она ещё секунду держала телефон у уха, улыбаясь куда-то в пустоту. И внезапно почувствовала, как напряжение, копившееся всё утро, чуть-чуть отпустило. Ради таких вот звонков, ради этого счастья в голосе сына стоило терпеть и выговоры, и камеры, и подозрительных пациентов.
Евгения, погружённая в свои мысли, даже не обратила внимания, что дверь в палату, расположенную рядом с ординаторской, приоткрыта ровно настолько, чтобы человек с хорошим слухом мог разобрать разговор в коридоре. И уж тем более она не заметила, как Борис Иванович, которому, видимо, надоело лежать, тихонько вышел и остановился у этой самой щели, замерев всего на минуту. Осознала она это лишь позже, когда зашла к нему в палату с капельницей. Медсестра Вера как раз возилась с системой, устанавливая штатив и поправляя зажим, а сам Борис Иванович лежал на подушке с каким-то необычным, задумчивым выражением лица. Он смотрел в окно, за которым серело самое обычное московское утро, и молчал, будто прислушивался к чему-то внутри себя. Евгения подошла, проверила, как идёт раствор, осторожно коснулась его руки в месте венепункции.
— Не больно? — спросила она тихо, чтобы не нарушать эту странную тишину.
— Нет, спасибо, — отозвался он, но взгляда от окна не отвёл.
Повисла небольшая пауза, которую Женя уже собралась заполнить привычными словами о режиме и питании, как вдруг пациент заговорил сам. Негромко, будто продолжая давно начатый внутренний монолог:
— Лошади... Верховая езда — это ведь замечательно. Это совсем другое дело, чем просто спорт.
Женя удивлённо подняла брови, и Борис Иванович, словно оправдываясь, чуть заметно усмехнулся.
— Простите, нечаянно услышал. Когда вы по телефону разговаривали, дверь, наверное, приоткрыта была. Про курсы верховой езды. У вас сын, я так понял?
— Да, восемь лет, — кивнула Евгения, и на лице её сама собой появилась тёплая улыбка. — Горит желанием, требует записать. Говорит, это благородно.
— Правильно требует. — Борис Иванович впервые за всё время их знакомства улыбнулся открыто, и эта улыбка удивительно изменила его лицо, сделав его моложе и мягче. — Мальчишкам лошади нужны. Это характер воспитывает, ответственность. Я вот помню, у меня когда-то конь был. Давно, ещё в молодости. Рыжий, крупный, и белая звёздочка на лбу — ну прямо как нарисованная. Я его Августом звал. Потому что в августе купил. — Он покачал головой, вспоминая. — Эх, и время же было... Прекрасное время.
— Август, — повторила Женя, чувствуя, как внутри неё, несмотря на всю утреннюю настороженность и этот дурацкий выговор в кармане халата, что-то оттаивает. — Красивое имя.
— Да. — Пациент перевёл на неё взгляд, и в его серых глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Значит, у вас замечательный ребёнок растёт. Если тянется к такому, значит, есть в нём стержень.
— Спасибо, — просто ответила Евгения. — Я с вами полностью согласна.
Она ещё раз проверила капельницу, сделала короткую пометку в истории болезни и вышла из палаты, оставив Бориса Ивановича наедине с его воспоминаниями о рыжем коне с белой звездой.
В ординаторской в середине дня стояла удивительная тишина. Напарник Жени, Сергей Борисович, ушёл на обед в столовую, медсестра Вера хлопотала где-то в дальнем конце коридора, и Евгения осталась одна. Перед ней на столе лежала стопка историй болезней, ожидающих выписок и назначений, стояла давно остывшая кружка с чаем, и висела та особенная, ни на что не похожая больничная тишина — живая, дышащая, наполненная чужими болями и чужими надеждами одновременно. Женя собиралась заняться бумагами, но вместо этого просто сидела, глядя в окно на больничный двор, где торопливо сновали люди в белых халатах, и думала о своём.
О странной гадалке, подарившей булавку. О словах про какого-то «ненастоящего» мужчину. О Борисе Ивановиче с его осторожными глазами и рыжим конём по имени Август. И о Мише, который сейчас, наверное, сидит на уроке и с нетерпением ждёт выходных, чтобы пойти смотреть на лошадей.
А потом, как это часто бывает в такие тихие минуты, когда торопиться некуда и не на чем сосредоточиться, на неё накатило прошлое. Непрошено, ярко, словно кто-то щёлкнул выключателем в тёмной комнате воспоминаний.
Она помнила первый день в медицинском институте так отчётливо, будто это было вчера. Сентябрь, холодный и солнечный, огромная лекционная аудитория, пропахшая свежей краской и старыми деревянными скамьями. Она, Женя Соколова, восемнадцатилетняя девчонка из обычной семьи, сидит в третьем ряду, сжимая в руках новенький блокнот, и думает только одно: «Вот оно. Началось». Она никогда не сомневалась, что будет врачом. Это было даже не осознанное решение, а что-то вроде природной данности — как цвет глаз или форма рук. Её мама двадцать лет отработала на скорой помощи. Сначала фельдшером, потом врачом выездной бригады. Женя выросла на её рассказах — нестрашных, будничных, но от этого ещё более впечатляющих. О ночных вызовах в неблагополучные районы, о людях, которых успевали довезти до операционной, и о тех, кому уже ничем нельзя было помочь. Мама никогда не жаловалась на работу. Только иногда, поздно вечером, Женя видела, как она сидит на кухне с остывшим чаем и смотрит в одну точку невидящим взглядом. Она тогда ещё не понимала, что это те, кого не удалось спасти. Они всегда оставались рядом, незримо.
Продолжение :