РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Годы текли, как вода в реке, — незаметно, но неумолимо.
Вот уже и осень сменилась зимой, зима — весной, весна — новым летом, и так раз за разом, словно кто-то невидимый перелистывал страницы большой книги, на каждой из которых было написано одно и то же слово: жизнь.
Евсей рос.
Не по дням, а по часам, как говорят в народе.
Матрёна только ахала, когда через год после ярмарки он вдруг обогнал её на полголовы, а ещё через два — и Степана догнал, хотя тот был старше на два года.
— Вон как вымахал, — приговаривала она, глядя, как он легко вскидывает на плечо мешок с зерном. — И откуда что берётся? Был заморышек — кожа да кости, а теперь вон — жених.
Евсей краснел, отворачивался, но в душе было приятно.
Приятно чувствовать силу в руках, приятно знать, что ты нужен, что без тебя уже и не обойтись в хозяйстве.
К пятнадцати годам он превратился в ладного парня — широкоплечего, крепкого, с открытым взглядом синих глаз и твёрдым, спокойным характером.
Работы не боялся никакой — пахал, косил, рубил дрова, плотничал. Кузьма, глядя на него, довольно крякал:
— Добрый мужик растёт. Из таких хозяева получаются — золотые руки.
Степан и Евсей стали неразлучны.
Их и в деревне иначе как братьями не называли — Степан да Евсей, Евсей да Степан.
Вместе работали, вместе отдыхали, вместе ходили на охоту и рыбалку. Если кто видел одного, знал — второй где-то рядом.
— Кровные братья и то реже бывают вместе, — говорила Аграфена, глядя на них с умилением. — Хорошо, что вы друг у друга есть.
Осень в тот год выдалась затяжная, тёплая, почти без дождей.
Сентябрь стоял такой ясный и погожий, словно лето решило задержаться подольше, не желая уступать место холодам.
Берёзы уже облетели наполовину, но клёны горели багрянцем, и дубы стояли ещё зелёные, лишь кое-где тронутые ржавчиной.
Воздух был прозрачен до звона, и в нём, как в хрустальном сосуде, плавали запахи — прелой листвы, антоновских яблок, поздних грибов и ещё чего-то неуловимого, осеннего, щемяще-грустного.
По утрам лужи затягивало тонким ледком, и он хрустел под ногами, разлетаясь на сверкающие осколки. А днём солнце пригревало так ласково, что хотелось сидеть на завалинке, жмуриться и ни о чём не думать.
— Бабье лето, — говорила Матрёна, выходя на крыльцо с вязанием. — Прощальное тепло. Скоро зима заявится.
Дарья уехала в город три года назад.
Это было большим событием для всей деревни — девка из простой семьи, а в гимназию поступила! Учителя говорили — способная, старательная, может и дальше пойти.
Дарья плакала, уезжая, обнимала мать, отца, Степана, Алёнку.
А когда подошла к Евсею, вдруг крепко обняла его и шепнула на ухо:
— Ты береги себя, Евсейка. И пиши мне. Ладно?
— Ладно, — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Она уехала, и в деревне стало как-то пусто без неё.
Степан скучал по сестре, Алёнка ревела по ночам, а Евсей... Евсей просто работал.
Работал так, чтобы не думать, не вспоминать, не ждать писем, которые приходили раз в месяц и которые он перечитывал по многу раз.
Алёнка подросла.
Из той курносой, вездесущей малышки она превратилась в бойкую двенадцатилетнюю девчонку с острым язычком и вечно разбитыми коленками.
Она по-прежнему бегала за мальчишками, но теперь уже не путалась под ногами, а помогала — могла и дрова поднести, и воды натаскать, и в лесу грибы собирала не хуже взрослых.
— Алёнка — наша правая рука, — шутил Кузьма. — Без неё никуда.
Но больше всех Алёнка привязалась к Евсею.
С тех самых пор, как он нарвал ей букет на выгоне, она считала его своим личным старшим братом. Бегала к нему с каждой новостью, с каждой обидой, с каждой радостью. И Евсей никогда не прогонял её — выслушивал, утешал, помогал.
— Ты почему с ней возишься? — спрашивал Степан. — Она же мелкая, надоедает.
— Не надоедает, — отвечал Евсей. — Она хорошая. И потом... я помню, как сам был маленьким и никому не нужным. Пусть хоть у неё будет всё хорошо.
Степан понимающе кивал и больше не спрашивал.
***
В то утро Евсей пошёл в лес за хворостом.
Осень уже чувствовалась во всём — в прозрачном воздухе, в паутине, что серебрилась на кустах, в тишине, которая стояла в лесу особенная, предзимняя.
Птицы почти не пели, только дятлы стучали где-то вдалеке, да сойки перекликались резкими голосами.
Листья под ногами шуршали, взлетали при каждом шаге, кружились в воздухе.
Евсей шёл не спеша, наслаждаясь тишиной и покоем.
Жучка, уже старая, седая на морде, бежала рядом — не носилась, как раньше, а степенно, с достоинством обнюхивала кусты, изредка взлаивала на белок.
— Старая ты моя, — говорил ей Евсей. — Сколько же мы с тобой вместе?
Жучка поднимала голову, смотрела на него преданными глазами и виляла хвостом.
Она помнила ту холодную весеннюю ночь, помнила, как грела мальчика в бурьяне, помнила всё. И была счастлива просто быть рядом.
Вдруг она насторожилась, зарычала тихо, глухо.
— Что там, Жучка? — насторожился Евсей.
Из-за поворота тропинки вышли трое.
Евсей узнал их сразу, хотя прошло почти десять лет.
Десять лет — целая жизнь. Но эти лица он не забыл бы никогда.
Дядя Митяй.
Он постарел, обрюзг, лицо покрылось красными прожилками, глаза смотрели мутно и зло.
Рядом с ним стояли двое — Пашка и Гришка, его сыновья.
Выросли, стали похожи на отца — такие же тяжёлые, злые, с кулаками-кувалдами.
В лесу повисла тишина.
Даже птицы замолкли.
— Ишь ты, — протянул Митяй, щурясь. — А ведь это никак наш выродок? Помните, пацаны? Живучий оказался.
Евсей замер.
Сердце его колотилось где-то в горле, но он не отводил взгляда. Руки сжались в кулаки сами собой.
— Здравствуйте, дядя Митяй, — сказал он ровно, без страха в голосе.
— Здравствуй, здравствуй, — Митяй шагнул вперёд. — А ты, гляжу, вымахал. Не узнать. А всё такой же... никчёмный.
— Я не никчёмный, — сказал Евсей тихо. — Я работаю. У меня дом есть. Семья.
— Семья? — Митяй засмеялся нехорошо.
— Какая у тебя семья, выродок? Бабка старая — вот и вся твоя семья.
Пашка и Гришка заухмылялись, переглянулись.
— А ну, пошли отсюда, — сказал Евсей, чувствуя, как внутри закипает злость. — Нечего нам с вами говорить.
— Смотри-ка, храбрый какой, — Митяй шагнул ближе.
— А я вот помню, как ты под столом дрожал, когда я на тебя смотрел. Помнишь?
— Я всё помню, — Евсей сжал кулаки. — И то, как вы меня в сарае с крысами держали.
И то, как выгнали под дождь. Всё помню.
— Ах ты, щенок!
Митяй замахнулся, но в этот момент из-за спины Евсея раздался спокойный, твёрдый голос:
— Руку убери, Митяй. Или пожалеешь.
Степан вышел из-за кустов бесшумно, как леший.
Он был чуть выше Евсея, шире в плечах, и сейчас, с холодным взглядом и сжатыми кулаками, походил на молодого медведя — опасного, готового к драке.
— Ты кто такой? — Митяй попятился.
— Я — брат его, — сказал Степан, подходя вплотную.
— А ты кто такой, чтобы моему брату угрожать?
Рука его легла на плечо Евсея — крепко, надёжно, по-хозяйски.
И Евсей почувствовал, как напряжение отпускает. Он не один. С ним Степан. С ним его брат.
— Брат? — Митяй скривился.
— Какой он тебе брат? Он сирота безродный, мы его подобрали...
— Ты его выгнал, — перебил Степан. — А мы приютили. Он теперь наша семья. И ты к нему близко не подходи. Понял?
Митяй открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом со Степаном и осекся. Сыновья его тоже притихли, переминались с ноги на ногу, не решаясь вмешиваться.
— Ладно, — буркнул Митяй. — Пошли отсюда, пацаны. Нечего с ними связываться.
Они прошли мимо, косясь злыми глазами, и скрылись за поворотом. Евсей стоял, чувствуя, как дрожат колени. Степан всё ещё держал его за плечо.
— Слышь, — сказал он тихо. — Ты как?
— Нормально, — выдохнул Евсей. — Спасибо, Степ. Ты вовремя.
— Я всегда рядом, — ответил Степан. — Запомни.
Что бы ни случилось — я рядом. Мы братья. Понял?
Евсей кивнул.
И вдруг, впервые за много лет, по щеке его скатилась слеза.
Не от страха, не от боли — от облегчения.
От того, что он не один.
Домой они возвращались молча.
Лес стоял вокруг тихий, задумчивый, золотой в лучах заходящего солнца. Листья падали, кружились, ложились под ноги мягким ковром. Где-то далеко прокричала сойка, и эхо разнесло её крик по всему лесу.
Жучка бежала рядом, всё ещё взволнованная, и то и дело оглядывалась назад — не идёт ли кто.
— Не бойся, старая, — сказал ей Степан. — Никто не идёт.
У околицы их встретила Алёнка.
Она сидела на заборе, болтала ногами и грызла яблоко. Увидев их, спрыгнула, подбежала.
— А я вас жду! — затараторила она. — Мамка пирогов напекла, велела звать! Евсей, ты чего такой хмурый? Степан, он чего?
— Всё хорошо, Алёнка, — улыбнулся Евсей. — Просто устали.
Идём к вам, бабушку предупрежу.
— Бабушка твоя у нас уже, — сказала Алёнка.
— Она с мамкой разговаривает. Пойдёмте скорей!
И она потащила их за руки, болтая без умолку о каких-то своих девчоночьих делах. А Евсей шёл и думал о том, как хорошо, что есть Алёнка. Такая же маленькая, беззащитная, но уже своя, родная. И он будет её защищать. Всегда.
Бабушка Матрёна в последнее время сдала.
Не то чтобы сильно, но Евсей замечал — стала медленнее двигаться, чаще присаживаться отдохнуть, жаловаться на боли в спине и ногах.
Восьмой десяток шёл, не шутка.
Но виду не подавала, всё так же ворчала, управлялась по хозяйству, гоняла Евсея за дровами и водой.
— Ты чего на меня уставился? — спросила она, заметив его взгляд. — Иди делом займись.
— Я займусь, бабушка, — улыбнулся Евсей. — А вы отдыхайте.
— Ишь, выдумал — отдыхайте! Работать надо, пока руки-ноги ходят. А отдыхать и на том свете успеем.
Но сегодня, придя от Аграфены, Евсей застал её лежащей на лавке. Лицо было бледное, рука прижата к груди.
— Бабушка! — кинулся он. — Что с вами?
— Ничего, ничего, — отмахнулась Матрёна. — Сердце прихватило маленько. Пройдёт.
—Позвать нужно ! — Евсей заметался по избе. — Я за фельдшером сбегаю!
— Не надо, — остановила его Матрёна. — Отлежусь. Ты лучше посиди со мной. Посиди, внучек.
Евсей сел рядом, взял её руку — сухую, тёплую, в тёмных старческих пятнах. Сердце его сжималось от страха и любви.
Это был самый родной человек на свете. Тот, кто спас его, приютил, вырастил. Тот, кто заменил ему мать.
— Бабушка, — прошептал он. — Вы только не болейте. Я без вас не могу.
— Глупый, — улыбнулась Матрёна. — Без меня можешь. Ты уже большой. Сильный. Сам справишься. И друзья у тебя хорошие. Степан, Алёнка, Кузьма с Аграфеной. Не бросят.
— Всё равно не могу, — упрямо сказал Евсей.
— Вы моя бабушка
. Самая родная.
Матрёна погладила его по голове слабой рукой.
— И ты мой родной, — сказала она тихо. — Сынок. Внучек. Всё в одном. Я тебя так полюбила, Евсейка, что и сказать нельзя. Ты мне старость осветил.
***
Три дня Евсей не отходил от Матрёны.
Спал на лавке, чутко, при каждом её вздохе вскидывался.
Варил бульоны, поил травами, менял компрессы. Аграфена помогала, приносила еду, сменяла его на час-другой, чтобы он хоть немного отдохнул.
Степан сам управился с их хозяйством, не давая Евсею отвлекаться.
— Ты за бабкой смотри, — говорил он. — А мы тут сами.
На четвёртый день Матрёне стало легче. Она села, попросила есть, и Евсей чуть не заплакал от радости.
— Ну, слава тебе Господи, — выдохнул он.
— Чего ревёшь, как девка? — проворчала Матрёна, но в глазах её стояли слёзы. — Жива я. Ещё поживу.
— Поживёте, бабушка, — твёрдо сказал Евсей. — Мы ещё вместе долго жить будем. Я вас не отпущу.
Вечером пришли все — Степан, Алёнка, Кузьма с Аграфеной.
Сидели в избе, пили чай с малиной, разговаривали. Алёнка примостилась на коленях у Евсея и тарахтела без умолку, рассказывая про свои дела.
— А знаешь, Евсей, — вдруг сказала она. — Я когда вырасту, за тебя замуж пойду.
Все засмеялись. Евсей покраснел.
— Рано тебе ещё замуж, — сказал он. — Подрасти сначала.
— А я вырасту, — уверенно заявила Алёнка. — И тогда обязательно пойду. Ты хороший.
— Ну, поглядим, — улыбнулся Евсей.
Осень медленно переходила в зиму.
С каждым днём становилось холоднее.
Небо затянуло тучами, пошли первые снега — мелкие, редкие, они таяли, едва коснувшись земли.
Но однажды утром Евсей проснулся от тишины. Выглянул в окно — а там белым-бело.
Снег выпал за ночь пушистый, глубокий, укрыл всю землю, и мир стал чистым, новым, словно только что родившимся.
— Зима, — сказала Матрёна, подходя к окну. — Ну, здравствуй, зимушка-зима.
Евсей оделся, вышел на крыльцо. Снег скрипел под ногами, морозный воздух щипал ноздри, небо было высокое, серое, но где-то на востоке уже пробивалась заря.
Жучка выскочила следом, с радостным лаем принялась носиться по сугробам, вздымая снежную пыль.
— Хорошо, — сказал Евсей вслух. — Очень хорошо.
Он думал о том, сколько всего изменилось за эти годы. О том, что он больше не боится. О том, что у него есть семья, друзья, дом. О том, что даже встреча с Митяем не сломала его — потому что рядом был Степан, потому что он знал: он не один.
И о том, что бабушка поправляется. Самое главное — бабушка жива и будет жить.
Из дома вышла Алёнка, в валенках на босу ногу, в огромном платке, завязанном под подбородком.
— Евсей! — закричала она. — Пойдём снежки кидаться!
— Пойдём, — улыбнулся он. — А бабушка?
— Бабушка спит. Мамка сказала не будить.
И они побежали по первому снегу, поднимая белую пыль, и смех их разносился далеко-далеко, по всей деревне, по всей земле, по всему белому свету.
А в избе, у тёплой печки, спала Матрёна, и снился ей сон — будто она молодая, идёт по лугу, а навстречу ей бежит маленький мальчик с синими глазами и кричит: "Бабушка! Бабушка!" И сердце её наполняется таким теплом, какого не было никогда в жизни.
И она улыбалась во сне.
***
Весна в тот год выдалась ранняя и дружная.
Ещё в конце февраля солнце стало пригревать по-настоящему, и снег, пролежавший всю зиму глубокими сугробами, вдруг начал оседать, темнеть, покрываться настом, который по утрам звенел под ногами, как стекло.
А к середине марта уже вовсю звенела капель, с крыш текли ручьи, и воробьи устраивали такие купания в лужах, что брызги летели во все стороны.
Евсей встречал весну с особой радостью в этот год.
Бабушка Матрёна поправлялась на глазах. Та зима, когда она слегла с сердцем, напугала его до смерти.
Но крепкий организм взял своё, да и забота Евсея сделала дело — к весне бабушка уже ходила по дому, правда, опираясь на палочку, но с каждым днём всё увереннее.
— Будет тебе надо мной трястись, — ворчала она, когда Евсей пытался поднести ей воды или наколоть дров, не дожидаясь её просьбы. — Я ещё не старая, сама управлюсь.
— Я знаю, бабушка, — улыбался Евсей. — Но вы отдохните. Я всё сделаю.
И Матрёна сдавалась, только качала головой и прятала довольную улыбку.
По утрам, выходя на крыльцо, Евсей подолгу стоял, вдыхая весенний воздух.
Пахло талым снегом, мокрой корой, прелой листвой и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в марте — надеждой, обещанием, началом новой жизни
. Где-то высоко в небе, ещё сером, но уже по-весеннему высоком, курлыкали журавли, возвращаясь с юга. И от этого курлыканья на душе становилось и радостно, и немного грустно.
В середине марта пришло письмо.
Почтальон, старый дед Пахом, принёс его вечером, когда Евсей колол дрова во дворе.
— Тебе, парень, — сказал он, протягивая конверт. — Из города. Видать, от Дарьи.
Евсей вытер руки о штаны, взял конверт.
Пальцы его дрожали, когда он рассматривал аккуратный, учительский почерк.
Дарья писала редко — учёба в гимназии отнимала много времени, да и дорого стоила каждая поездка в город за письмами.
Но раз в месяц она обязательно сообщала о себе.
Евсей разорвал конверт, пробежал глазами строчки. Сердце его сначала замерло, а потом забилось часто-часто, как птица в клетке.
"...и самое главное, — писала Дарья, — я приеду на Пасху. Экзамены сдала досрочно, учительница отпустила. Буду дома целых две недели. Очень соскучилась по всем. Передавай бабушке Матрёне привет и Степану, и Алёнке. И тебе, Евсей, тоже передаю. До встречи. ,, Дарья".
Он перечитал письмо три раза, прежде чем спрятал за пазуху. До Пасхи оставалось чуть больше месяца. Месяц, чтобы подготовиться. Месяц, чтобы... чтобы что? Чтобы перестать бояться? Чтобы не краснеть, как мальчишка?
— От кого письмо-то? — раздался голос Матрёны из окна.
— От Дарьи, — ответил Евсей. — На Пасху приедет.
— Ну и славно, — обрадовалась бабушка. — Давно её не видели. Выросла, поди, учёная стала.
Евсей кивнул и пошёл в сарай за дровами, чтобы скрыть своё лицо.
****
Месяц до Пасхи пролетел незаметно.
Евсей гнал от себя мысли о Дарье, но они возвращались снова и снова. Как она выглядит теперь?
Небось, совсем городская стала — в платьях модных, с причёской. Заговорит ли с ним?
Будет ли помнить, как они сидели у костра, как она трепала его по голове, называла глупым?
— Ты чего сам не свой? — спросил однажды Степан, когда они чинили забор у Кузьмы. — Ходишь, как в воду опущенный.
— Да так, — отмахнулся Евсей. — Весна. Голова кружится.
— Ага, весна, — усмехнулся Степан. — Я знаю эту весну. У самого такое было.
Он помолчал, потом сказал:
— Дарья приезжает, да?
Евсей вздрогнул, но смолчал.
— Ты не думай, я всё вижу, — продолжал Степан. — Ты на неё как смотрел раньше, так и сейчас смотришь. Только боишься.
— Не боюсь, — буркнул Евсей. — Просто... не знаю.
— Знаю я твоё "не знаю", — Степан хлопнул его по плечу. — Она хорошая, Дарья. И к тебе хорошо относится. Не дёргайся раньше времени. Всё будет нормально.
Легко ему говорить — нормально. А у Евсея внутри всё переворачивалось при одной мысли о встрече.
****
Пасха в том году выдалась поздняя, но тёплая.
Уже за неделю до праздника снег сошёл окончательно, обнажив чёрную, жирную землю, которая парила под солнцем, дышала, набиралась сил перед посевной.
На пригорках зазеленела первая травка, такая яркая, что глазам больно.
В садах набухли почки, готовые вот-вот лопнуть и выпустить наружу клейкие листочки.
В страстную пятницу Евсей с утра управлялся по хозяйству — задал корм козе, натаскал воды, наколол дров про запас.
Матрёна пекла куличи, и изба наполнялась таким духом, что голова кружилась.
Пахло сдобой, ванилью, изюмом и ещё чем-то праздничным, детским, забытым.
— Бабушка, а когда Дарья приедет? — спросил Евсей, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— К вечерне, наверное, — ответила Матрёна, не отрываясь от теста. — Кузьма с утра за ней поехал. К обеду будут.
Евсей кивнул и вышел во двор. Сердце колотилось где-то в горле.
Он старался не выходить из дома.
То дрова перекладывал, то воду носил, то хлев чистил — лишь бы не оказаться на улице в тот момент, когда подъедет телега. Но сердце всё равно замирало каждый раз, когда слышался стук колёс.
— Ты чего как заведённый? — удивилась Матрёна, выглянув в окно. — Иди уже, встреть. Чего прячешься?
— Я не прячусь, — буркнул Евсей. — Дела есть.
— Ага, дела, — усмехнулась бабушка. — Ну-ну.
Он уже час проторчал в сарае, перебирая старый хлам, когда услышал шум — весёлые голоса, смех, скрип телеги. Выглянул в щель между досок и увидел: во двор к Кузьме въезжала подвода. На козлах сидел Кузьма, а в телеге...
В телеге сидела Дарья.
Евсей не узнал её сразу.
Вместо той девчонки в простом сарафане на телеге сидела барышня — в красивом пальто, в шляпке, с муфтой в руках.
Лицо её было бледнее, чем раньше, но глаза горели тем же живым огнём. Она спрыгнула на землю, обняла выбежавшую Алёнку, потом Степана, потом Аграфену.
Сердце Евсея колотилось так, что, казалось, его слышно во всей деревне. Он забился в угол сарая, прижался к стене и замер.
— Евсей! — раздался вдруг звонкий голос Алёнки. — Евсей, где ты? Дарья приехала!
Он зажмурился, словно надеялся исчезнуть. Но Алёнка уже вбежала в сарай, схватила его за руку.
— Чего ты тут сидишь? Пошли скорей!
— Пусти, — прошептал он. — Я потом.
— Да ну тебя, — Алёнка дёрнула сильнее. — Пошли!
И он пошёл. Потому что деваться было некуда.
Когда он вышел из сарая, Дарья стояла посреди двора и смотрела прямо на него.
Он остановился, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Алёнка отпустила его руку и убежала к матери. А они стояли друг напротив друга — она, городская, красивая, взрослая, и он, деревенский парень в простой рубахе, с перепачканными землёй руками.
— Здравствуй, Евсей, — сказала Дарья, и голос её был таким же, как раньше — тёплым, ласковым. — Вырос-то как!
— Здравствуй, — выдохнул он.
Она подошла ближе, и вдруг — обняла его. Просто так, по-дружески, как обнимают брата.
И Евсей замер, чувствуя тепло её тела, запах её духов — городских, незнакомых, от которых кружилась голова.
— Скучала, — сказала она тихо. — По всем. И по тебе тоже.
— Я тоже, — прошептал он в ответ.
Алёнка, наблюдавшая за этой сценой, захлопала в ладоши:
— Дарья, а ты ему гостинец привезла?
— Привезла, — улыбнулась Дарья, отпуская Евсея. — Всем привезла. И тебе, и Степану, и бабушке Матрёне, и Евсею.
Она протянула ему маленький свёрток. Евсей взял его, не глядя, сунул в карман.
— Спасибо, — буркнул он и, развернувшись, быстро пошёл к своему дому.
— Эй, ты куда? — крикнула Алёнка.
— Надо, — бросил он, не оборачиваясь.
***
Весь вечер Евсей просидел на сеновале.
Жучка, старая, седая, лежала рядом и тихонько поскуливала, словно чувствуя его состояние.
За окнами смеркалось, небо налилось синевой, зажглись первые звёзды. Где-то в деревне пели девки — пасхальные песни, радостные, светлые. А у него на душе было смутно и тревожно.
— Что со мной? — спросил он у Жучки. — Чего я боюсь?
Она же добрая, она же своя.
А я как чужой.
Жучка лизнула его руку, словно говоря: "Всё хорошо, хозяин. Всё образуется".
Внизу послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице.
— Ты здесь? — раздался голос Степана.
— Здесь.
Степан забрался на сеновал, лёг рядом, закинул руки за голову.
— Дарья спрашивала про тебя. Где, говорит, Евсей? А я и не знаю, что сказать.
— Скажи — дела.
— Ага, дела, — усмехнулся Степан. — Слушай, дурак ты, Евсейка.
Она к тебе по-хорошему, а ты прячешься. Думаешь, не видно, как ты к ней?
— Ничего не видно, — буркнул Евсей. — И ничего я не... не так.
— Врёшь, — спокойно сказал Степан. — Но дело твоё. Хочешь прятаться — прячься. Только она через две недели уедет. И тогда будешь жалеть.
Он помолчал, потом добавил:
— У меня, кстати, тоже новость.
— Какая? — спросил Евсей, радуясь возможности сменить тему.
— Сватов засылать буду. Осенью.
Евсей даже приподнялся на локте:
— К кому?
— К Глаше. К Глафире, к кузнецовой дочке. Ты её знаешь.
— Знаю, — растерянно сказал Евсей. — Красивая. Добрая. А она?
— Согласна, — Степан улыбнулся широко, счастливо. — Давно уже сговорились. Только я молчал, пока не решил окончательно.
— Ну, Степан... — Евсей хлопнул его по плечу. — Поздравляю. Хорошая новость.
— А то, — Степан довольно потянулся. — Так что ты это... не прячься. Жизнь проходит. А счастье само в руки не идёт. За ним идти надо.
Наутро, в пасхальное воскресенье, Евсей проснулся рано.
Солнце только вставало, но небо уже сияло такой голубизной, какой не бывает в другое время года. Колокольный звон плыл над деревней — густой, радостный, торжественный. Пахло куличами, крашеными яйцами, и этим особенным пасхальным воздухом, который бывает только раз в году.
Матрёна уже хлопотала у печи, нарядная, в чистом платке.
— Проснулся, соколик? — улыбнулась она. — Христос воскресе!
— Воистину воскресе, — ответил Евсей, подходя к ней. Они поцеловались трижды, как положено.
— Пойдём к заутрене? — спросила бабушка. — Все уже пошли.
Евсей кивнул.
Оделся в чистую рубаху, пригладил волосы. И вдруг подумал: Дарья тоже будет в церкви.
Тоже нарядная, красивая.
— Пойдём, бабушка, — сказал он твёрдо.
Церковь была полна народу.
Горели свечи, блестели оклады икон, пел хор — торжественно, радостно, до слёз.
Пахло ладаном и воском. Евсей стоял позади, у двери, и смотрел, как колышется море голов.
Дарью он увидел сразу.
Она стояла впереди, рядом с матерью, и тоже пела — негромко, но чисто, в такт хору. На ней было светлое платье, голову покрывал белый платок, и в этом платке она казалась какой-то неземной, почти святой.
И вдруг она обернулась.
Встретилась с ним взглядом — и улыбнулась. Так просто, так по-своему, словно и не было вчерашнего его бегства.
Словно всё было хорошо. И Евсей, сам не зная почему, улыбнулся в ответ.
После службы, когда народ повалил из церкви, он оказался рядом с ней.
— Христос воскресе, — сказала Дарья, протягивая ему крашеное яйцо.
— Воистину воскресе, — ответил он, принимая яйцо.
Их руки соприкоснулись, и он почувствовал, как по телу пробежал ток.
— Ты вчера убежал, — сказала она просто. — Я расстроилась.
— Я... — он замялся. — Не знаю.
Глупо как-то вышло.
Прости.
— Прощаю, — улыбнулась она. — Только больше не убегай. Ладно?
— Ладно, — пообещал он.
И вдруг понял, что это правда. Что больше не будет убегать. Что хватит бояться.
Весь пасхальный день они были вместе.
Сначала разговлялись у Кузьмы — стол ломился от угощений, и Евсей сидел рядом с Дарьей, и это было удивительно легко. Потом пошли на выгон, где уже собиралась молодёжь — водили хороводы, играли в горелки, пели песни.
Алёнка носилась вокруг, пытаясь участвовать во всём сразу. Степан, взяв за руку Глафиру, стоял чуть поодаль — смотрели друг на друга, и было видно, что они счастливы.
— Смотри, как Степан на неё смотрит, — сказала Дарья. — Влюблённый совсем.
— Ага, — согласился Евсей. — Хорошо им.
— А ты? — спросила она вдруг. — Ты на кого-нибудь смотришь?
Он замер. Потом повернулся к ней и сказал то, чего не планировал говорить:
— Смотрю. На тебя.
Дарья не удивилась, не засмеялась. Просто посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.
— Знаю, — сказала она тихо. — Давно знаю.
— И что? — выдохнул он.
— И ничего, — улыбнулась она. — Ты подрасти ещё немного. А там видно будет.
Она взяла его за руку, сжала ладонь.
— Только не убегай больше. Ладно? Мне без тебя тоже... скучно.
Вечером, когда солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розовое и золотое, они сидели на крыльце у Матрёны.
Бабушка ушла к соседке, оставив их вдвоём. Жучка дремала у ног.
Где-то вдалеке пели соловьи, и от их пения щемило сердце.
— Как там в городе? — спросил Евсей.
— Хорошо, — ответила Дарья. — Интересно. Книжки, театры, люди умные. Но дома лучше.
— Правда?
— Правда. Здесь всё родное. И ты... родной.
Он смотрел на закат и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ничего не решено, ничего не сказано до конца.
Но важно другое — они сидят рядом, и между ними нет больше страха и неловкости.
Есть только это — тихий вечер, пение соловьёв, и рука в руке.
— Дарья, — сказал он вдруг. — А ты приедешь ещё?
— Приеду, — пообещала она. — Буду приезжать.
Всегда буду приезжать.
— Я буду ждать, — сказал он просто.
И этого было достаточно.
Ночь опускалась на землю, тёплая, весенняя, обещающая ещё много таких вечеров. Звёзды зажигались одна за другой, и Млечный Путь разливался по небу молочной дорогой. А они сидели на крыльце и молчали — потому что слова были уже не нужны.
***
Лето в тот год наступило внезапно, как это часто бывает в средней полосе — ещё вчера дули холодные ветры, моросили дожди, а сегодня выглянуло солнце, и воздух наполнился таким теплом, что захотелось сбросить рубаху и бежать босиком по молодой траве.
Май отцвёл буйно, щедро.
Сады стояли белые, как невесты, и этот яблоневый цвет кружился в воздухе, падал на землю мягким снегом, застилал дорожки, забивался в волосы, в складки одежды.
Пчёлы гудели над цветами с утра до вечера, собирая сладкую дань, и гул этот стоял над деревней ровный, деловой, как работающая прялка.
А в середине июня, когда отцвели уже все сады и на деревьях завязались первые зелёные плоды, в доме Кузьмы начались приготовления к свадьбе.
Степан женился на Глафире.
Глафира, или попросту Глаша, была девушкой тихой, скромной, с большими серыми глазами и длинной русой косой.
Дочь кузнеца, она с детства привыкла к работе, не боялась ни мозолей, ни усталости, и характер имела ровный, спокойный — то, что нужно для деревенской жизни.
— Хорошая пара, — говорили в деревне. — Степан работящий, и Глаша не ленивая. Будут жить — не тужить.
Евсей был назначен дружкой.
Это была большая честь, и он очень волновался, хоть и не подавал виду.
— Ты главное, не потеряй кольца, — наставляла его Матрёна. — И речь скажи, как положено.
Чтобы складно было.
— Какую речь? — пугался Евсей.
— А такую, что положено. Поздравительную.
Чтобы молодых славить, родителей благодарить.
Не бойся, слова сами придут.
Но Евсей всё равно боялся. И не столько речи, сколько того, что на свадьбе будет Дарья.
****
Дарья приехала за три дня до свадьбы.
Евсей увидел её издалека, когда телега с почтовой станции въезжала в деревню.
Сердце его забилось часто-часто, но он сдержал себя, не побежал навстречу, как делал когда-то в детстве.
Он уже не мальчик — шестнадцать лет, почти взрослый.
И она... она совсем взрослая. Двадцать два года, учёба в городе, своя жизнь.
Дарья сошла с телеги, поправила платье, огляделась. У
видела его — улыбнулась, помахала рукой.
— Евсейка! — крикнула она. — Иди сюда, помоги вещи донести!
Он подошёл, взял узелки.
Она смотрела на него сверху вниз — нет, не сверху вниз, он уже догнал её ростом, почти сравнялся.
Но всё равно чувствовал себя маленьким рядом с ней.
— Вымахал-то как! — удивилась Дарья. — Совсем взрослый стал. Не узнать.
— Здравствуй, Дарья, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С приездом.
— Здравствуй, здравствуй, — она потрепала его по плечу, как делала всегда, с детства. — Пойдём к нашим, расскажешь, как тут без меня.
И пошла вперёд, лёгкая, быстрая, а он нёс её вещи и смотрел ей в спину, и думал о том, как же всё-таки странно устроена жизнь.
Утро свадьбы выдалось ясным и тёплым, каким и положено быть свадебному утру.
Солнце вставало медленно, величественно, разгоняя туман, который стелился над рекой белым молоком.
Роса на траве горела миллионами алмазов, и казалось, что вся земля усыпана драгоценными камнями. Птицы пели так громко и радостно, словно тоже праздновали — звонко, на все голоса, перебивая друг друга.
Евсей встал затемно, хотя почти не спал в эту ночь.
Ворочался на сеновале, слушал, как ухает филин в лесу, как шуршат мыши в сене, и думал о предстоящем дне.
О том, что будет дружкой, что надо сказать речь, что все будут смотреть на него. И Дарья тоже.
— Хватит думать, — сказал он себе, спрыгивая с сеновала. — Делать надо.
Жучка, уже старая, с трудом поднялась, подошла к нему, ткнулась носом в колени.
Морда её совсем поседела, двигалась она медленно, но глаза всё так же преданно смотрели на хозяина.
— Что, старая, — погладил её Евсей. — Пойдём на свадьбу. Пирогов поешь.
Жучка вильнула хвостом — согласна.
В доме Кузьмы уже всё бурлило.
Аграфена носилась по кухне, как угорелая, командовала бабами, которые пекли, жарили, парили. Пахло так, что у Евсея закружилась голова — пирогами с капустой, с мясом, с яйцом, жареными поросятами, холодцом, и ещё сотней разных запахов, которые смешивались в один — свадебный, праздничный, неповторимый.
— Евсей! — закричала Алёнка, подбегая. — Ты чего стоишь? Иди одеваться!
Дарья уже пришла, тебя ждёт!
Сердце его ёкнуло.
Он пошёл в горницу, где на лавке лежала его праздничная рубаха — новая, расшитая по вороту, которую Матрёна шила всю неделю.
Дарья стояла у окна, спиной к нему. Услышав шаги, обернулась.
— Ну-ка, покажись, — сказала она, окидывая его взглядом.
— Рубаха хорошая.
Бабушка шила?
— Она, — кивнул Евсей.
— Идёт тебе, — улыбнулась Дарья. — Совсем жених. Не хватает только невесты рядом.
Он покраснел, опустил глаза.
— Ладно, не смущайся, — засмеялась она. — Пошутила я. Пойдём, там уже всё готово.
Свадьба удалась на славу.
После венчания, когда молодые вышли из церкви, народ осыпал их хмелем и зерном — чтобы жили богато и счастливо.
Степан сиял, как медный самовар, Глаша была красная, как маков цвет, и то и дело прятала лицо, смущаясь от всеобщего внимания.
Гуляли широко, по-деревенски — с песнями, с плясками, с гармонью. Столы накрыли прямо на улице, под берёзами, и гости сидели, ели, пили, кричали "Горько!", заставляя молодых целоваться.
Евсей, как дружка, был в центре событий — подносил угощения, разливал вино, говорил поздравительные речи.
И, к своему удивлению, не робел. Слова сами лились, и люди слушали, кивали, одобрительно похлопывали по плечу.
— Молодец, парень, — говорили мужики. — Хорошо говоришь. Дельно.
Дарья сидела за столом рядом с матерью, изредка поглядывала на Евсея и улыбалась.
Но в этой улыбке было что-то тёплое, сестринское — так улыбаются младшим, когда те справляются с трудным делом.
Вечером, когда солнце село и зажглись первые звёзды, молодёжь водила хороводы.
Гармонь играла заливисто, девки пели частушки, парни отплясывали вприсядку.
Евсей стоял в стороне, смотрел на это веселье и думал о том, как хорошо, что Степан счастлив.
— Что не пляшешь? — раздался голос за спиной.
Он обернулся — Дарья.
— Не умею, — признался он.
— А в прошлый раз вроде научился, — улыбнулась она. — Ну, пойдём, я тебя ещё поучу.
Они пошли в круг. Дарья двигалась легко, плавно, и Евсей старался не отставать, не наступать ей на ноги. Получалось не очень, но Дарья только посмеивалась.
— Ничего, — говорила она. — Для первого раза сойдёт. А вообще — молодец. И речь хорошо сказал. Степану приятно было.
— Правда? — обрадовался он.
— Правда. Он потом говорил — без Евсея бы не справился.
Евсей расправил плечи. Похвала от Дарьи была ему дороже всего.
***
После свадьбы жизнь вошла в обычную колею.
Степан с Глашей поселились у Кузьмы — места хватало.
Глаша быстро стала своей в доме, помогала по хозяйству, ладила со всеми.
Степан ходил счастливый, и Евсей, глядя на него, радовался за друга.
Дарья осталась в деревне на всё лето.
Она помогала матери по хозяйству, читала книжки, иногда ходила с Алёнкой в лес за грибами и ягодами. Евсей тоже часто бывал в лесу — носил хворост, проверял силки.
И если встречал Дарью с Алёнкой, здоровался, перекидывался парой слов и шёл дальше.
Он старался не попадаться ей на глаза слишком часто.
Сам не знал почему — просто было неловко. Она была старше, умнее, городская.
А он — деревенский парень, хоть и грамоте обучен, хоть и работящий. Что он мог ей сказать?
Но Алёнка, как всегда, всё замечала.
— Ты чего от Дарьи прячешься? — спросила она однажды, когда они сидели на завалинке.
— Не прячусь, — буркнул Евсей.
— Прячешься, прячешься. Я вижу. Как она идёт, ты сразу в другую сторону. Или в дом уходишь.
— Не твоё дело.
— Моё, — надулась Алёнка. — Она моя сестра. И ты мой друг. Вы оба мои. А вы не разговариваете.
— Разговариваем, — вздохнул Евсей. — Просто... не о чем.
— А ты придумай, о чём, — посоветовала Алёнка. — Она книжки любит. Ты тоже читать умеешь. Поговори про книжки.
Евсей посмотрел на неё с удивлением. А ведь верно. Про книжки можно.
Разговор про книжки случился через несколько дней.
Дарья сидела под берёзой у околицы, читала.
Евсей проходил мимо с удочками — собрался на речку.
Увидел её, хотел пройти незаметно, но она подняла голову.
— Евсей! Иди сюда, посиди.
Он подошёл, сел рядом на траву, положил удочки.
— Что читаешь? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Пушкина, — ответила она. — "Капитанскую дочку". Читал?
— Читал, — кивнул он. — Бабушка Матрёна выменяла книжку на ярмарке года два назад. Мне понравилось.
— А что понравилось?
— Ну... про любовь, наверное, — смутился он. — И про то, как человек честь свою бережёт. Как Гринёв.
Дарья посмотрела на него внимательно, словно впервые увидела.
— Ты хорошую вещь сказал, — проговорила она задумчиво. — Про честь. Не каждый поймёт.
— Так я сам знаю, что это такое — честь, — сказал Евсей. — Когда тебя бьют, а ты не сдаёшься. Когда тебя гонят, а ты не озлобляешься. Бабушка Матрёна научила.
— Хорошая у тебя бабушка, — тихо сказала Дарья.
— Лучшая, — согласился он.
Они помолчали. Где-то высоко пел жаворонок, и солнце припекало совсем по-летнему.
— Ты на речку? — спросила Дарья.
— Ага. Рыбу ловить.
— Возьми меня с собой? А то засиделась я с книжками.
Он удивился, но кивнул:
— Пойдём. Только рыба может не ловиться.
— Неважно, — улыбнулась она. — Посидеть хорошо.
Они сидели на берегу до самого вечера.
Рыба почти не клевала — поплавок лишь изредка подрагивал от мелкой плотвички. Но это было неважно. Они разговаривали. О книгах, о жизни, о городе, о деревне. Дарья рассказывала про гимназию, про учителей, про подруг. Евсей слушал и удивлялся — оказывается, она совсем простая. Не задаётся, не смотрит свысока. Такая же, как раньше, только взрослее.
— А ты кем хочешь быть? — спросила она.
— Кузнецом, — ответил он. — Дядя Кузьма обещал научить. Говорит, руки у меня золотые.
— Это хорошо, — кивнула Дарья. — Кузнец — уважаемый человек. Без него в деревне никак.
— А ты? — спросил он. — Останешься в городе?
— Не знаю, — вздохнула она. — Может, в учительницы пойду. В деревне учительница нужна. У нас в школе бабка Марья старая уже, еле ходит. Скоро на пенсию.
— Останешься? — у него даже дух захватило.
— Может быть, — улыбнулась она. — Если возьмут.
Солнце садилось за лесом, окрашивая реку в золото. Над водой поднимался лёгкий туман. Где-то запел первый соловей.
— Пойдём, — сказала Дарья, поднимаясь. — Темнеет. Мать будет волноваться.
Он собрал удочки, и они пошли по тропинке через поле. Шли рядом, и Евсей чувствовал, как спокойно у него на душе. Просто, хорошо, по-свойски.
— Спасибо, Евсей, — сказала Дарья у калитки. — Хороший день.
— Тебе спасибо, — ответил он.
И пошёл домой, и думал о том, что, наверное, это и есть счастье — когда можно просто поговорить, просто посидеть рядом, просто знать, что есть на свете такой человек.
****
Время летит быстро .
Август подкрался незаметно.
Дни стали короче, ночи — прохладнее. По утрам над рекой стелились густые туманы, и трава стояла мокрая до самого полудня. В лесу появились первые опята, и Евсей со Степаном ходили за ними, набирали полные корзины.
Дарья собиралась в город. Оставалось всего несколько дней.
— Жалко, что она уезжает, — сказала Алёнка, когда они сидели на крыльце. — С ней весело.
— Не навсегда, — ответил Евсей. — На Рождество, может, приедет.
— А ты будешь скучать?
— Буду, — честно сказал он. — Но она же не моя, чтобы скучать.
Она свою жизнь живёт.
— А ты? — Алёнка посмотрела на него серьёзно, по-взрослому. — Ты свою жизнь живёшь?
— Живу, — улыбнулся он. — Работаю, учусь у дяди Кузьмы, бабушке помогаю. Чего ещё надо?
Алёнка вздохнула, как старая бабка, и ничего не сказала.
В день отъезда Евсей пошёл провожать Дарью до околицы.
Утро было прохладное, пахло осенью — прелой листвой, дымком из труб, увядающими травами. Солнце поднималось медленно, нехотя, и лучи его были уже не жаркими, а тёплыми, прощальными.
Они шли молча. Дарья несла небольшой узелок, Евсей — корзинку с гостинцами от Аграфены.
— Ты это... — начал он и запнулся. — Ты приезжай. На Рождество.
— Приеду, — пообещала она. — Если отпустят.
— А если не отпустят?
— Тогда на Пасху. Обязательно.
Они дошли до околицы, остановились. Дорога уходила вдаль, через поле, к лесу, к станции.
— Ну, прощай, Евсей, — сказала Дарья. — Спасибо за лето. За разговоры. За рыбу, которой мы не поймали, — улыбнулась она.
— Не за что, — ответил он. — Ты... ты это... будь счастлива.
— Постараюсь, — кивнула она. — И ты будь. Бабушку береги. Учись у Кузьмы. Хорошим человеком стань.
— Постараюсь, — эхом отозвался он.
Она протянула руку, он пожал её. Просто, по-дружески. Потом она пошла по дороге, и он смотрел ей вслед, пока фигурка не стала маленькой точкой, пока не скрылась за поворотом.
— Прощай, Дарья, — сказал он тихо. — До свидания.
****
Осень .
Листья пожелтели, облетели, земля покрылась золотым ковром. В лесу было пусто и тихо, только дятлы стучали да сойки перекликались. Евсей много работал — в кузнице, по хозяйству, помогал Степану с новым домом (Кузьма выделил молодым землю, и они ставили свою избу).
Письма от Дарьи приходили раз в месяц. Короткие, сдержанные, но тёплые. Она писала об учёбе, о городе, о том, что скучает по дому. Передавала приветы всем — матери, отцу, Степану, Алёнке, Евсею и бабушке Матрёне.
Евсей перечитывал эти письма по нескольку раз, прятал в сундучок, подаренный Матрёной.
— Дарья пишет? — спрашивала бабушка.
— Пишет.
— Не жених ещё, а уже почту ждёшь, — усмехалась она.
— Бабушка! — краснел Евсей. — Какая жених? Она старше меня на шесть лет. И вообще...
— А что вообще? — прищуривалась Матрёна. — Старше — не младше. Бывает и так. Только ты не загадывай. Жизнь сама всё расставит.
****
В ноябре выпал первый снег.
Он лёг тонким слоем, ещё не прочным, и быстро растаял, но всё равно это было событие.
Евсей стоял на крыльце, ловил снежинки ладонью и думал о том, что до Рождества осталось меньше двух месяцев.
Жучка, укутанная в старое одеяло (Матрёна специально сшила, чтобы старая собака не мёрзла), лежала рядом и тихонько поскуливала во сне. Она уже почти не вставала, только по нужде и чтобы поесть. Но когда Евсей был рядом, она всегда находила силы поднять голову и вильнуть хвостом.
— Жучка, — говорил он ей. — Ты держись. Нам ещё вместе надо. Ты же моя самая первая подруга. Помнишь, как мы в бурьяне лежали? Как ты меня грела?
Жучка смотрела на него преданными глазами и, казалось, всё понимала.
За неделю до Рождества пришло письмо.
Евсей узнал конверт ещё издали, выхватил у почтальона, разорвал дрожащими руками.
"Приеду на Рождество, — писала Дарья. — Утром двадцать четвёртого. Очень хочу всех увидеть. И тебя, Евсей, тоже. Передавай привет бабушке Матрёне. До встречи".
Он прочитал эти строки раз, другой, третий — и улыбнулся. Приедет. Увидит всех. И его увидит.
— Что там? — спросила Матрёна, входя в избу.
— Дарья пишет. На Рождество приедет.
— Ну и славно, — кивнула бабушка. — А ты чего сияешь, как медный самовар?
— Так... Радостно просто. Когда все вместе — хорошо.
Матрёна посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Только погладила по голове, как в детстве.
Двадцать четвёртого декабря Евсей встал затемно.
Мороз стоял крепкий, снег скрипел под ногами, и пар изо рта валил густыми клубами.
Он накинул тулуп, вышел за калитку и пошёл по дороге к станции — медленно, чтобы не прийти слишком рано, но и не опоздать.
Солнце только поднималось, окрашивая сугробы в розовый цвет. Деревья стояли в инее, сказочные, нереальные. Где-то далеко звонили колокола — рождественский звон плыл над землёй, чистый, торжественный.
Он дошёл до околицы и остановился, вглядываясь в даль. Сердце билось ровно, спокойно. Он не ждал ничего особенного — просто встречи. Просто возможности увидеть её, поговорить, узнать, как у неё дела.
Телега показалась на дороге, когда солнце уже поднялось высоко. Евсей замахал рукой, и возница остановился.
— Дарья здесь? — крикнул он.
— Здесь, здесь, — раздался знакомый голос, и из-под рогожи высунулась голова в платке. — Евсей! Ты меня встречаешь?
— Встречаю, — улыбнулся он.
Она спрыгнула с телеги, поправила одежду, подошла к нему. Глаза её сияли, щёки раскраснелись на морозе.
— Замёрзла? — спросил он.
— Есть немного. А ты как?
— Нормально. Пойдём скорей, бабушка Матрёна самовар поставила, пирогов напекла.
— Ой, как хорошо! — обрадовалась она. — А Степан? А Алёнка?
— Все ждут, — сказал он. — Пошли.
И они пошли по снежной дороге — он рядом, чуть позади, чтобы заслонять её от ветра. И на душе у него было тепло и спокойно. Потому что она приехала. Потому что все будут вместе. Потому что жизнь продолжается, и в этой жизни есть место для простого человеческого счастья.
. Продолжение следует.
Глава 5