РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Два года пролетели как один день.
Весна сменялась летом, лето — осенью, осень — зимой, и снова всё повторялось.
Евсей работал в кузнице у Кузьмы, набрался силы и сноровки, и уже сам мог подковать лошадь или починить плуг.
Матрёна старела, но держалась бодро, только всё чаще присаживалась отдохнуть и жаловалась на боли в спине.
Жучка умерла прошлой осенью.
Евсей похоронил её под старой берёзой, там, где они любили сидеть с ней вдвоём.
Долго стоял над холмиком, вспоминал ту холодную весеннюю ночь, когда они прижимались друг к другу в мокром бурьяне.
Плакал, не стесняясь слёз. А потом вытер лицо рукавом и пошёл работать — жизнь продолжалась.
Дарья приезжала на каждые каникулы.
Но с каждым разом она становилась всё более городской, всё более чужой.
Говорила о каких-то своих делах, о подругах, о преподавателях. С Евсеем держалась ровно, приветливо, но как-то отстранённо. Он для неё был всё тем же Евсейкой — младшим, почти братом, не больше.
Он понимал это. Принимал. Но в глубине души всё равно надеялся на что-то. Сам не зная на что.
****
В тот год весна выдалась ранняя и бурная.
Снег сошёл уже к концу марта, и в апреле земля вовсю парила под солнцем, готовая к посевной.
Река разлилась широко, затопив низины, и вода стояла в лугах до самого мая.
Птиц налетело видимо-невидимо — скворцы, грачи, жаворонки, а утки так и вовсе гнездились в каждом заливном кусте.
Евсей любил весну. Любил этот запах талой земли, этот шум воды, это ощущение обновления.
Выходил затемно, обходил хозяйство, а потом шёл в кузницу — встречать рассвет у горна, слушать, как поёт раскалённый металл под молотом.
В конце апреля пришло письмо.
Почтальон протянул конверт, и Евсей узнал Дарьин почерк. Разорвал, пробежал глазами — и замер.
"Я приеду в середине мая, — писала она. — И не одна.
Хочу познакомить вас с Юрием.
Мы встретились в городе, полюбили друг друга и решили пожениться
. Он хороший, вы его полюбите. Мамочка, не волнуйся, я всё хорошо обдумала. Целую всех. Дарья".
Евсей тоже перечитал письмо три раза, прежде чем до него дошёл смысл. Жених.
Она нашла жениха.
Выходит замуж.
Мир вокруг не изменился.
Всё так же светило солнце, всё так же пели птицы, всё так же пахло весной. Но для Евсея всё стало другим. Серым. Пустым.
Он не пошёл в тот день в кузницу.
Сказался больным, заперся в сарае и просидел там до вечера, глядя в одну точку.
Перед глазами стояла Дарья — какой она была в прошлый приезд, красивая, улыбающаяся
. И рядом с ней — кто-то чужой, неведомый Юрий, который теперь будет с ней всегда.
— Дурак, — сказал он себе вслух. — Чего ты ждал? Она старше. Она городская. А ты кто? Кузнец деревенский. Кому ты нужен?
Слёзы душили, но он не плакал. Стиснул зубы, сжал кулаки, смотрел в потолок и молчал.
Вечером пришла Матрёна. Постучала тихонько:
— Евсейка, выдь. Ужинать пора.
— Не хочу, бабушка.
— Знаю, что не хочешь. Но надо. Выходи.
Он вышел. Матрёна посмотрела на него, покачала головой, но ничего не сказала. Только погладила по плечу и повела в избу.
За ужином молчали.
Евсей ковырял ложкой в тарелке, но не ел. Матрёна вздыхала, поглядывала на него, но не лезла с расспросами.
— Бабушка, — сказал он вдруг. — Дарья замуж выходит.
— Знаю, — кивнула она. — Аграфена говорила. Письмо получила.
— Я рад за неё, — сказал Евсей, и голос его дрогнул. — Правда. Хорошо, что она счастлива.
— А ты? — спросила Матрёна.
— А что я? Я ничего. Я так... просто.
— Не просто, — вздохнула она. — Я всё вижу, соколик. Всё вижу. Но жизнь — она такая. Не всё в ней получается, как хочется.
— Я знаю, бабушка.
Он встал из-за стола, вышел на крыльцо. Ночь была тёплая, пахло распускающимися почками и сырой землёй. Где-то далеко пел соловей, и песня его разрывала сердце.
****
Дарья приехала в середине мая, как и обещала.
Евсей видел их издалека — она и высокий мужчина в городском пальто шли от станции пешком, потому что лошадей не нашлось.
Он нёс два чемодана, она шла рядом и что-то рассказывала, смеясь.
Юрий оказался видным — высокий, статный, с аккуратной бородкой и умными глазами.
Одет хорошо, говорит складно. Сразу видно — образованный, из хорошей семьи.
Евсей смотрел на них из-за забора, и сердце его сжималось от боли.
Они были красивой парой. Подходили друг другу. А он... он был лишним.
Вечером Аграфена позвала всех на знакомство.
Матрёна надела лучший платок, Евсей хотел отговориться, но бабушка строго сказала:
— Пойдёшь. Неудобно. Дарья ждёт.
Он пошёл. Сидел в углу, молчал, смотрел, как Юрий общается с Кузьмой, как Дарья сияет от счастья, как все вокруг радуются за неё.
— Ты чего такой хмурый? — шепнула Алёнка, подсев рядом.
— Ничего. Устал.
— Врёшь, — она посмотрела на него внимательно. — Я знаю, почему.
— Отстань, Алёнка.
— Не отстану. Ты мой друг.
А друзьям надо помогать.
Он посмотрел на неё. Алёнке уже четырнадцать, она вытянулась, стала похожа на мать — такая же круглолицая, румяная, с живыми глазами. Только взгляд у неё был другой — понимающий, взрослый.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Но мне не помочь.
— Помочь, — уверенно сказала она. — Время лечит. Бабушка так говорит.
После этого вечера Евсей старался не попадаться Дарье на глаза.
Если видел её на улице — сворачивал в другую сторону. Если слышал голоса у Кузьмы — уходил в сарай или в лес. Не мог, просто не мог видеть её счастливой с другим.
Дарья, кажется, ничего не замечала. Она была занята своей радостью, подготовкой к свадьбе, знакомством Юрия с деревенской жизнью. Иногда, правда, спрашивала у Алёнки:
— А где Евсей? Что-то его не видно.
— Работает много, — отвечала Алёнка. — В кузнице.
— А-а, — кивала Дарья и забывала.
Алёнка приходила к Евсею почти каждый день.
Садилась рядом, молчала или рассказывала о своих делах — о школе, о подружках, о книгах, которые читала.
Она не лезла в душу, не пыталась утешать словами. Просто была рядом.
— Ты зачем со мной сидишь? — спросил он однажды. — У тебя своих дел полно.
— Дела подождут, — ответила она. — А ты — нет.
— Я не маленький, сам справлюсь.
— Знаю. Но одному справляться тяжело. А вдвоём легче.
Он посмотрел на неё и вдруг понял, что она права.
Что её присутствие делает боль чуточку менее острой.
***
Май цвёл буйно, неудержимо.
Сирень в палисадниках стояла вся в белых и лиловых гроздьях, и запах её плыл над деревней такой густой, что кружилась голова. Яблони осыпали лепестками дорожки, и казалось, что идёшь по снегу — белому, душистому, весеннему.
Евсей работал как заведённый. С утра до ночи в кузнице, потом по хозяйству, потом помогал Степану — тот строил новый сарай.
Работа забирала силы, не оставляла времени на мысли.
Но ночами мысли возвращались.
Он лежал на сеновале, слушал, как ухает филин, и думал. Думал о том, что жизнь несправедлива. Что он никогда не будет счастлив. Что Дарья уедет и забудет о нём совсем.
— Глупый, — шептал он сам себе. — Чего ты хотел? Она же не твоего поля ягода.
Но легче не становилось.
Однажды вечером Алёнка пришла к нему с узелком.
— Вот, — сказала она, разворачивая. — Пирожки. Мамка напекла, велела тебе отнести.
— Спасибо, — он взял пирожок, откусил, но вкуса не почувствовал.
— Евсей, — сказала Алёнка, садясь рядом.
— А ты когда-нибудь думал, что не она тебе нужна?
— Кто — она?
— Дарья.
Он вздохнул, отложил пирожок.
— Думал. Но сердцу не прикажешь.
— Знаю, — кивнула она. — Но сердце может ошибаться.
Может любить не того.
А потом встретится тот, кто действительно нужен, и окажется, что всё это было зря.
— Ты откуда такая умная? — усмехнулся он.
— Из книжек, — серьёзно ответила она. — Я много читаю. И думаю.
— А ты сама? — спросил он. — Влюблена в кого-нибудь?
Алёнка покраснела, отвернулась.
— Может быть, — сказала тихо. — Только он не знает.
И не надо пока.
— Кто он?
— Не скажу, — она встала. — Ладно, пойду я. Мамка заругает. Ты это... не грусти сильно.
Всё наладится.
И убежала, оставив его одного с пирожками и странным чувством, что этот разговор был о чём-то важном, о чём он пока не догадывается.
***
В конце мая Дарья и Юрий уехали.
Свадьбу решили играть в городе, у родителей Юрия.
В деревню обещали приехать после, уже мужем и женой.
Евсей не пошёл провожать.
Стоял за околицей, спрятавшись за кустами, и смотрел, как они уходят по дороге — двое, рука об руку, счастливые. Смотрел, пока фигуры не скрылись за поворотом.
А потом сел прямо в траву и заплакал.
Плакал горько, по-настоящему, как не плакал с самого детства, с той холодной весенней ночи.
Плакал о несбывшемся, о потерянном, о том, чего никогда не было и уже не будет.
Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в багровые тона. Где-то вдалеке запел соловей — свою вечернюю песню, грустную и прекрасную.
А он сидел в траве и плакал, и некому было его утешить.
— Эй, — раздался тихий голос.
Он поднял голову. Рядом стояла Алёнка.
— Я знала, что ты здесь, — сказала она просто. — Можно с тобой?
Он кивнул, вытирая слёзы рукавом. Она села рядом, обняла его за плечи — неловко, по-детски, но крепко.
— Не плачь, — сказала она.
— Она не стоит твоих слёз.
— Ты не понимаешь, — прошептал он.
— Понимаю, — твёрдо сказала Алёнка. — Очень хорошо понимаю. Потому что я тоже... тоже люблю.
И знаю, как это больно, когда тебя не видят.
Он посмотрел на неё.
В сумерках лицо её казалось бледным, глаза блестели.
— Кого? — спросил он.
— Неважно, — она покачала головой. — Главное, что я знаю, как тебе сейчас.
И они сидели так вдвоём, обнявшись, посреди поля, под тёмнеющим небом, и слушали соловья.
И его боль понемногу отступала — не уходила, но становилась тише, словно кто-то разделил её с ним.
***
После этого вечера Алёнка стала приходить к нему почти каждый день.
Они сидели на крыльце, разговаривали, иногда молчали.
Она рассказывала о своих книжках, о школе, о планах на будущее. Спрашивала о кузнице, о работе, о том, что он думает о жизни.
— А ты хочешь жениться когда-нибудь? — спросила она однажды.
— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, да.
Если встречу ту, которая... которая полюбит.
— Встретишь, — уверенно сказала она. — Обязательно.
— Ты откуда знаешь?
— Знаю, — она улыбнулась.
— Ты хороший. Добрый.
Работящий. Такие всегда счастливы бывают.
Рано или поздно.
Он смотрел на неё и думал о том, какая она удивительная. Маленькая ещё, а говорит такие правильные слова. И всегда рядом. Всегда.
— Спасибо тебе, Алёнка, — сказал он. — За всё спасибо.
— Не за что, — ответила она. — Ты же мой друг. Самый лучший.
***
Лето вступило в свои права.
Июнь стоял тёплый, но не жаркий — самое время для работы.
Евсей косил сено, помогал Степану, работал в кузнице.
Руки не знали отдыха, и это было хорошо — не оставалось времени на тоску.
Письмо от Дарьи пришло в середине июня.
Она писала, что вышла замуж, что счастлива, что скоро приедут в деревню на пару дней.
Письмо было адресовано Аграфене, но Алёнка принесла его показать Евсею.
— Прочитай, — сказала она.
— Чтобы не думал лишнего.
Он прочитал. Спокойно, без слёз. Прочитал и отдал обратно.
— Ну как? — спросила Алёнка.
— Хорошо, — сказал он.
— Рад за неё. Правда.
— Правда? — она посмотрела сомневаясь.
— Правда, — твёрдо сказал он. — Переболел. Спасибо тебе.
Она улыбнулась, и улыбка её была такой светлой, что у него на душе потеплело.
***
В конце июня Дарья с Юрием приехали на три дня.
Евсей видел их мельком — они ходили по деревне, навещали родных, принимали поздравления. Он здоровался, желал счастья и шёл дальше по своим делам.
И с удивлением замечал, что не чувствует ничего. Совсем.
То ли время сделало своё дело, то ли Алёнкины разговоры, то ли работа — но боль ушла. Осталось только лёгкое сожаление о том, чего не случилось. И тихая благодарность за то, что было.
В последний вечер перед отъездом Дарья сама подошла к нему.
— Евсей, — сказала она. — Можно поговорить?
Они сели на скамейку у его дома. Солнце садилось, пахло нагретой за день травой.
— Ты на меня сердишься? — спросила она.
— Нет, — покачал он головой. — С чего ты взяла?
— Я не слепая, — улыбнулась она грустно. — Я всё видела.
Как ты отворачивался, как прятался. И знаешь... мне было жаль.
Потому что ты хороший. Очень хороший. И ты заслуживаешь счастья.
— Я счастлив, — сказал он. — Работа есть, бабушка жива, друзья рядом. Чего ещё?
— Ты знаешь, чего, — она посмотрела ему в глаза. — Но это пройдёт. Обязательно пройдёт.
И ты встретишь ту, которая будет твоей. Я в это верю.
— Спасибо, — сказал он. — Я тоже верю.
Она встала, обняла его на прощание — тепло, по-сестрински.
— Береги себя, Евсейка. Ты мне как брат. Навсегда.
— И ты береги себя, Дарья.
Она ушла, а он остался сидеть на скамейке, глядя на закат. И на душе у него было светло и спокойно.
Осенью Алёнка пошла в школу в уездном городе.
Аграфена договорилась, чтобы дочку приняли в гимназию — способная, говорили учителя, надо учить дальше
. Алёнка уезжала с радостью и грустью одновременно — новая жизнь манила, но и страшно было покидать родной дом.
В последний вечер перед отъездом она пришла к Евсею.
— Завтра уезжаю, — сказала она. — Пришла попрощаться.
— Проводить тебя? — спросил он.
— Не надо, — покачала она головой. — Я не люблю провожаний. Просто... посиди со мной.
Они сидели на крыльце до темноты. Говорили о всякой всячине — о школе, о городе, о книгах.
Алёнка рассказывала, как мечтает стать учительницей, как хочет вернуться в деревню и учить здешних детей.
— А ты? — спросила она. — Будешь здесь жить?
— Наверное, — пожал он плечами. — Кузница, хозяйство, бабушка.
Куда ж я денусь.
— Ты пиши мне, — попросила она. — Ладно? Хоть изредка. Я буду скучать.
— Буду писать, — пообещал он. — Ты тоже пиши.
— Обязательно, — она встала. — Ну, я пойду. Спокойной ночи, Евсей.
— Спокойной ночи, Алёнка.
Она сделала шаг, потом остановилась, обернулась.
— Я тебя очень люблю, — сказала она тихо. — Ты знай. Всегда.
И убежала в темноту, прежде чем он успел ответить.
Он долго сидел на крыльце после её ухода.
Смотрел на звёзды, слушал ночные звуки и думал о её словах. "Я тебя очень люблю". Просто так сказала? Или... или что-то другое?
Вспомнил, как она сидела с ним в поле, когда он плакал. Как приходила каждый день, утешала, разговаривала. Как смотрела на него — долгим, внимательным взглядом.
— Глупый, — сказал он себе. — Совсем глупый.
Встал, пошёл в избу. Матрёна уже спала, только лампадка теплилась перед иконами. Он лёг на свою лежанку, закрыл глаза и вдруг понял, что впервые за много месяцев ему не больно. Не тоскливо. А просто... тепло.
Потому что есть на свете человек, который его любит. По-настоящему. И этот человек всегда был рядом. Все эти годы.
А он только сейчас это увидел.
Утром он проводил Алёнку до околицы.
Она шла с узелком, нарядная, в новом платье, и то и дело оглядывалась. Он махал рукой и улыбался.
— Пиши! — крикнула она издалека.
— Буду! — крикнул он в ответ.
Она скрылась за поворотом, а он всё стоял и смотрел. И думал о том, что жизнь, оказывается, не кончается. Что после одной потери обязательно приходит что-то новое. Надо только уметь это новое разглядеть.
— Проводил? — спросила Матрёна, когда он вернулся.
— Проводил.
— Хорошая девка, — сказала она, глядя на него пристально. — Умная, добрая. И тебя любит. Давно.
— Знаю, бабушка.
— А чего молчишь?
— Думаю, — ответил он. — Всему своё время. Она сейчас учиться будет. А там видно будет.
— Правильно думаешь, — кивнула Матрёна. — Не торопись. Но и не упусти.
— Не упущу, — пообещал он.
И пошёл в кузницу — работать. А на душе у него было светло и покойно, как в тот вечер, когда они сидели с Алёнкой на крыльце и слушали соловья.
***
Прошло три года.
Три долгих года, за которые деревня почти не изменилась — всё те же избы, всё те же поля, всё та же река за околицей. Но люди в ней менялись, и время оставляло на них свои отметины: у кого-то седина в волосах, у кого-то морщины у глаз, у кого-то новая радость или новая печаль.
Евсей к двадцати годам стал настоящим хозяином. Высокий, широкоплечий, с мозолистыми руками и спокойным, уверенным взглядом. В деревне его уважали — кузнец из него вышел отменный, лучше Кузьмы, и Кузьма сам это признавал, передав ему большую часть работы.
— Ты теперь главный, — сказал он как-то. — А я на покой. Спина не та, глаза не те. Твоя очередь.
И Евсей ковал. Ковал подковы, плуги, серпы, топоры. И в каждом ударе молота была его сила, его душа, его жизнь.
Матрёна жила с ними. Старая, седая, с палочкой, но всё такая же бойкая и ворчливая. Она управлялась по хозяйству, сидела с детьми, когда они появятся, и ни за что не хотела переезжать в чулан, который Евсей ей отгородил — чтобы не ходить далеко, чтобы всё было под рукой.
— Бабушка, — говорил ей Евсей, — вы бы отдыхали. Мы сами справимся.
— Ишь, выдумал — отдыхать! — ворчала Матрёна. — Мне без дела никак нельзя. Заскучаю и помру.
— Не смейте даже думать! — строго говорил он.
Она только улыбалась в ответ.
***
Алёнка вернулась в деревню в конце августа.
Окончила гимназию с отличием и получила место учительницы в своей же школе — та самая бабка Марья, наконец, ушла на покой. Аграфена светилась от гордости, Степан хлопал сестру по плечу, Глаша обнимала. А Евсей стоял в стороне и смотрел.
Она очень изменилась. Из угловатой девчонки превратилась в стройную девушку с тёмной косой и серьёзными серыми глазами. Держалась уверенно, говорила складно, но когда увидела Евсея — вдруг смутилась, покраснела.
— Здравствуй, Евсей, — сказала тихо.
— Здравствуй, Алёнка, — ответил он. — С приездом.
Они стояли друг напротив друга, и между ними было три года разлуки, три года писем, которые они писали друг другу — не часто, но регулярно. И в каждом письме было что-то, о чём не говорилось вслух.
— Я по тебе скучала, — сказала она просто.
— И я, — ответил он.
Матрёна, стоявшая на крыльце, довольно крякнула и ушла в избу — не мешать.
****
Осень в тот год выдалась тёплая, золотая, долгая.
Листья на берёзах желтели медленно, нехотя, и лес стоял в убранстве, как на праздник.
Воздух был прозрачен до звона, и в нём, как в хрустале, плавали запахи — прелой листвы, антоновских яблок, поздних грибов и ещё чего-то неуловимого, осеннего, щемяще-грустного.
Евсей и Алёнка часто виделись.
Она приходила к нему после школы, садилась на крыльце, рассказывала о своих учениках, о том, как трудно учить деревенских ребятишек, которые не хотят сидеть за партами, когда за окном такая красота.
— А ты сама такой была? — смеялся Евсей.
— Я была другой, — отвечала она. — Я всегда знала, что ученье нужно. А они не знают ещё.
Матрёна выходила к ним, садилась рядом, слушала. Иногда вставляла словечко, иногда молчала, но всё видела, всё замечала.
— Хорошая она, — сказала однажды, когда Алёнка ушла. — Твоя.
— Бабушка!
— Чего "бабушка"? Я не слепая. И ты не слепой. Чего ждёшь?
— Она только приехала, — оправдывался Евсей. — Ей освоиться надо. Работа новая.
— Освоится, — кивнула Матрёна. — А ты не тяни. Время-то идёт.
Вечером, когда за окнами завывал ветер, а в избе было тепло и уютно, он пришёл к Алёнке.
Она сидела за столом, проверяла тетрадки. Увидела его, улыбнулась.
— Заходи. Чай будешь?
— Буду, — сказал он, садясь напротив. — Алёнка, я поговорить пришёл.
Она отложила тетрадки, посмотрела внимательно.
— Говори.
— Выходи за меня, — сказал он прямо. — Я долго шёл к этому. Слишком долго. Но теперь понял — ты моя. Всегда была. И я без тебя не могу.
Она замерла. Потом встала, подошла к нему, села рядом.
— Я думала, ты никогда не скажешь, — прошептала она. — Я столько лет ждала.
— Прости, что заставил ждать.
— Ничего, — улыбнулась она. — Главное, что дождалась.
И поцеловала его. Легко, несмело, в первый раз.
***
Свадьбу сыграли на Покров, в середине октября.
День выдался на диво погожий — солнечный, тихий, последний такой день перед долгой зимой.
Берёзы ещё не облетели до конца, и золотые листья тихо кружились в воздухе, падали на землю мягким ковром.
Венчались в той самой церкви, где когда-то крестили Евсея (Матрёна позаботилась, чтобы его окрестили, как только он поселился у неё). Народу собралось много — вся деревня пришла посмотреть на молодых.
Матрёна сидела в первом ряду, нарядная, в новом платке, и слёзы текли по её морщинистым щекам. Слёзы счастья.
— Ну, слава тебе Господи, — шептала она. — Дождалась. Увидела.
Степан был дружкой, Глаша — свахой. Алёнка в белом платье, сшитом матерью, была такая красивая, что Евсей не мог отвести от неё глаз.
А она смотрела на него и улыбалась, и в глазах её было столько счастья, что хватало на всех.
После венчания гуляли широко, по-деревенски.
Столы накрыли в доме Кузьмы, пили, ели, кричали "Горько!".
Степан подначивал молодых, Алёнка краснела, Евсей смущался, но целовал её послушно, под общий смех и одобрительные возгласы.
— Ну, вот и слава Богу, — сказала Аграфена, вытирая слёзы. — Хорошая пара. Дай им Бог счастья.
— Дай Бог, — кивнул Кузьма.
Первую зиму молодые жили в доме Матрёны.
Евсей перебрался в избу из сарая, где жил последние годы, и они с Алёнкой обустраивали своё гнёздышко.
Переставили мебель, вымыли окна, постелили новые половики.
В доме стало светлее, уютнее, и даже старые стены, казалось, помолодели.
Матрёна переселилась в чистую горницу, которую Евсей специально для неё оборудовал — с тёплой лежанкой, с иконами в углу, с окошком, выходящим в сад.
Она сначала упиралась, ворчала, но потом сдалась.
— Ладно уж, — сказала. — Живите. А я тут, рядышком. Помогу, чем смогу.
Алёнка оказалась хорошей хозяйкой — всё у неё горело в руках. И стряпала вкусно, и за скотиной ходила, и в доме прибирала.
А вечерами они сидели у печи, пили чай с мятой и разговаривали. Матрёна рядом сидела, слушала, иногда вставляла словечко.
— Ты счастлив? — спросила Алёнка однажды.
— Очень, — ответил Евсей. — А ты?
— Я тоже. Знаешь, я всегда знала, что так будет. Что мы будем вместе.
— Откуда?
— Сердце знало, — улыбнулась она. — Оно никогда не обманывает.
***
Весной Алёнка объявила, что у них будет ребёнок.
Евсей сначала не поверил, потом обрадовался так, что подхватил её на руки и закружил по избе.
Потом испугался — а вдруг что случится?
Потом снова обрадовался.
— Тихо ты, сумасшедший, — смеялась Алёнка. — Уронишь.
— Ни за что, — сказал он. — Ты теперь у меня самая главная. Вы оба.
Матрёна, узнав новость, всплеснула руками и принялась хлопотать. Доставала из сундуков старые материалы.
— Я сама, бабушка, — говорила Алёнка. — Вы отдыхайте.
— Какое там отдыхайте! — ворчала Матрёна. — Сама не знаешь ничего. А я пятерых подняла, знаю, что к чему.
И Алёнка сдавалась. Потому что спорить с Матрёной было бесполезно.
Ребёнок родился в конце июля, в самый сенокос.
Мальчик. Крепкий, крикливый, с синими глазами — в отца.
Алёнка, уставшая, но счастливая, лежала на чистом белье и улыбалась. Матрёна сидела рядом, держала внука на руках, и слёзы текли по её щекам.
— Петенька, — шептала она. — Петенька мой. Сыночек.
— Бабушка, — удивился Евсей. — Вы чего?
— Это я так, — вытерла она слёзы. — Вспомнила. Сына моего Петром звали. Он маленьким умер. А теперь вот... будто вернулся.
— Назовём его Петром, — сказал Евсей. — В честь него. И в честь вас, бабушка.
Матрёна посмотрела на него, и в глазах её было столько благодарности, что он отвернулся — самому стало неловко.
— Спасибо, соколик, — прошептала она. — Спасибо.
***
Пётр рос на радость всем.
Матрёна с ним нянчилась, как с собственным. Качала, пела колыбельные, рассказывала сказки. Когда он начинал плакать, никто не мог его успокоить, кроме неё.
— Бабушкин, — говорила она с гордостью. — Мой.
Алёнка и Евсей работали — она в школе, он в кузнице
. А Матрёна хозяйничала дома, с Петром на руках. И дом наполнился детским смехом, и старые стены, казалось, помолодели вместе с хозяйкой.
Через два года родилась Маша — круглолицая, курносая, вся в Алёнку. Матрёна только ахнула:
— Девка! Ну, теперь у нас полный дом будет.
И правда — дом наполнился. Через ещё три года появился Степан, названный в честь дяди.
И Матрёна, несмотря на возраст, управлялась со всеми тремя — кормила, поила, укладывала спать, рассказывала сказки, мирила, когда ссорились.
— Бабушка, вы бы отдохнули, — говорила Алёнка, приходя из школы.
— Успею отдохнуть, — отмахивалась та. — В могиле высплюсь. А пока живые — надо жить.
Вечерами они сидели на крыльце всей семьёй.
Лето было в самом разгаре — тёплое, душистое, с долгими закатами и короткими ночами. Пахло цветущим жасмином, нагретой за день травой, речной прохладой. Где-то далеко пели соловьи, и песня их лилась, не кончаясь.
Петрушка сидел на коленях у Матрёны, Маша возилась в траве с новым щенком — Жучкой-вторым, как назвали в память о старой, а маленький Степан спал на руках у Алёнки.
— Хорошо, — сказал Евсей, глядя на них. — Тихо так, спокойно.
— Хорошо, — согласилась Алёнка. — Знаешь, я иногда думаю — если б не бабушка, не было бы ничего этого.
— Было бы, — проворчала Матрёна. — Вы бы сами справились. Вы молодые, сильные.
— Неправда, — сказал Евсей. — Вы нас собрали. Вы нас согрели. Вы нам дом дали.
Матрёна отвернулась, но все видели, как блестят её глаза.
— Ладно вам, — сказала она. — Лучше скажите, Петька читать научился?
— Научился, — гордо сказала Алёнка. — Уже складывает по слогам.
— Молодец, — кивнула Матрёна. — В меня. Я тоже грамотная была.
Все засмеялись. Потому что Матрёна и правда была грамотной — редкое дело для деревенской бабы её возраста. И детей своих учила, и Евсея выучила, и внуков теперь учила.
А вскоре случилась ещё одна радость.
Приехала Дарья. Не одна, с мужем и двумя детьми — мальчиком и девочкой. Юрий, её муж, оказался хорошим человеком — простым, без городской спеси. Работал инженером на заводе, но в деревне отдыхал душой.
— Как у вас хорошо! — говорил он, сидя на крыльце. — Тишина, покой, природа. Не то что в городе.
— Оставайтесь, — предложил Евсей. — Места хватит.
— Нельзя, — вздохнул Юрий. — Работа. А вот приезжать будем. Каждое лето.
Дарья смотрела на Евсея, на Алёнку, на детей, и в глазах её была радость.
— Я так за вас счастлива, — сказала она тихо, когда они остались вдвоём. — Ты знаешь?
— Знаю, — кивнул он. — И я за тебя рад. Хороший у тебя муж.
— Хороший, — согласилась она. — И дети хорошие. И у вас хорошо. Всё так, как должно быть.
Они помолчали. Где-то вдалеке пели птицы, пахло цветами, и вечер был такой тёплый, что не хотелось уходить в дом.
— А помнишь, — сказала вдруг Дарья, — как мы на речку ходили? Ты меня удить учил?
— Помню, — улыбнулся Евсей. — Рыба не ловилась, а мы всё сидели.
— Хорошее время было, — вздохнула она. — Детство.
— Не только, — сказал он. — Жизнь.
Она посмотрела на него, кивнула.
— Жизнь. И она продолжается.
Прошло ещё много лет.
Петрушка вырос, стал учителем, как мать.
Маша вышла замуж за соседского парня, родила троих. Степан-младший стал кузнецом, как отец, и работал с ним в одной кузнице.
Матрёна всё ещё была жива. Совсем старая, седая, сгорбленная, но живая. Она уже не выходила из избы, только в самые тёплые дни сидела на крыльце, закутавшись в шаль, и смотрела на дорогу. Смотрела на правнуков, которые бегали вокруг, на детей, на внуков, на всю эту жизнь, которая кипела вокруг.
— Бабушка, — говорил Евсей, садясь рядом. — Вы как?
— Жива, соколик, — отвечала она. — Жива. И вас всех вижу. И радуюсь.
Он брал её руку — сухую, лёгкую, почти невесомую — и держал в своей.
— Спасибо вам, бабушка, — говорил он. — За всё спасибо.
— И ты мне спасибо, — отвечала она. — За то, что ты у меня есть. За то, что жизнь мою продлил. За то, что счастье дал.
— Это вы мне дали счастье.
— Ну, значит, поделились друг с другом, — улыбалась она. — Так и надо. Так и живите.
Однажды вечером, когда солнце садилось за лесом, окрашивая небо в багрянец и золото, Евсей и Алёнка сидели на крыльце.
Вокруг бегали правнуки, смеялись, играли. Из избы доносился голос Матрёны — она что-то рассказывала малышам, собравшимся вокруг неё. Пахло цветами, нагретой за день землёй, и где-то далеко пели соловьи.
— Знаешь, — сказал Евсей. — Я часто вспоминаю ту ночь. Холодную, мокрую, страшную. Когда я шёл по лужам и не знал, куда идти. И если б не бабушка... если б не она...
— Но она была, — сказала Алёнка. — Она тебя нашла. И всё сложилось.
— Да, — кивнул он. — Иногда мне кажется, что это был сон. Что не могло такого быть. А потом я смотрю на вас, на детей, на внуков — и понимаю: было. И хорошо, что было. Потому что без той ночи не было бы этого дня.
Она взяла его за руку.
— Всё, что ни делается — к лучшему, — сказала тихо. — Бабушка всегда так говорила.
— Бабушка много чего говорила, — улыбнулся он. — И почти всё — правда.
Из избы вышла Матрёна, опираясь на палочку. Медленно, с трудом, но вышла. Подошла к ним, села на лавку.
— Хорошо, — сказала она, глядя на закат. — Красиво. И тепло. И вы все рядом.
— Бабушка, — сказал Евсей. — Вы у нас самая главная.
— Знаю, — кивнула она. — А вы у меня — самые любимые.
И они сидели так втроём, смотрели на закат, слушали соловьёв. А вокруг бегали правнуки, и жизнь продолжалась — вечная, как сама земля.
. Конец.