РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Июль в тот год стоял знойный и щедрый.
С самого утра солнце выползало из-за леса огромным раскалённым шаром и начинало своё неспешное путешествие по небу, выжигая росу, нагревая землю, заставляя воздух дрожать и струиться маревом.
К полудню жара достигала такой силы, что даже птицы замолкали, попрятавшись в тень листвы, и только кузнечики стрекотали без устали, перекрывая своими трелями всю округу.
Трава на лугах поднялась высокая, густая, по пояс человеку. Тимофеевка, клевер, мятлик — всё перемешалось в пёстрый, пахучий ковёр, который колыхался под ветром, как зелёное море.
Цветы отцвели, обсеменились, и теперь луга стояли в том самом соку, когда каждая травинка налита силой, когда самое время косить — сено будет добротное, душистое, на всю зиму хватит.
— Завтра сенокос начинаем, — объявила Матрёна за ужином. — Кузьма с утра придёт, Степан с ним. Дарья обещала помочь.
Алёнку, правда, девать некуда — с собой возьмём, пусть в игрушки играет, не мешается.
Евсей даже ложку выронил от радости.
Сенокос!
Он слышал от Степана, что это самое весёлое время в деревне — все вместе, и работа, и праздник, и в поле ночуют, и костры жгут.
— А меня возьмёте? — выпалил он, боясь отказа.
— А ты как думал? — усмехнулась Матрёна.
— Ты теперь мужик в доме.
Без тебя никак. Грабёшки в руки — и вперёд.
Сено ворошить будешь.
У Евсея дух захватило. Он — мужик в доме! Настоящий помощник!
Луг, где косили, был за речкой, на заливных землях. Туда добирались чуть свет, пока не настала жара.
Утро встретило их прохладой и туманом
. Белая пелена стелилась над рекой, над лугом, делая мир зыбким, нереальным, похожим на сон.
Трава была мокрой от росы — ступишь шаг, и ноги по колено мокрые, а за сапогами тянется тёмный след.
Пахло так, что кружилась голова — мятой, донником, чабрецом, и ещё тысячью трав, названий которым Евсей не знал, но запахи запоминал навсегда.
— Хороша нынче трава, — крякнул дядя Кузьма, оглядывая луг. — Густая, сочная. Сена до весны хватит.
Он поплевал на ладони, взял косу — длинную, остро отбитую, сверкающую на солнце, — и пошёл вперёд.
Коса пела своё: вжик-вжик-вжик, ровно, ритмично, и трава падала ровными рядами, открывая за собой тёмную, влажную землю.
— Красиво, — прошептал Евсей, глядя, как работает Кузьма.
— Работать надо красиво, — сказала Матрёна, появляясь рядом.
— А ты не стой, бери грабли.
Видишь, трава подсыхать начнёт — ворошить надо, чтоб ровно сохла.
Евсей взял грабли — тяжёлые, деревянные, с длинными зубьями — и пошёл за Матрёной.
Работа оказалась не такой простой, как казалось.
Надо было и траву переворачивать, и рядки ровнять, и не наступить на скошенное, чтобы не помять.
Но он старался изо всех сил, и скоро спина взмокла, руки загудели, а на ладонях появились первые мозоли.
— Ничего, — подбодрил Степан, подходя с граблями. — Первый день всегда трудный. Потом втянешься. Давай вместе.
И они пошли рядом — ворошили сено, пересмеивались, изредка оглядывались на Алёнку, которая сидела на меже и плела венки из полевых цветов.
Жучка носилась по лугу, распугивая кузнечиков, и то и дело чихала от попавшей в нос пыльцы.
К обеду жара стала невыносимой.
Солнце стояло в зените и палило немилосердно.
Даже лёгкая одежда прилипала к телу, пот заливал глаза, пить хотелось нестерпимо.
Но работа не ждала — подсыхающее сено надо было сгребать в валки, чтобы потом метать стога.
— Обедать! — крикнула тётка Аграфена, появляясь на меже с огромным узлом.
Все побросали грабли и потянулись к тени старой ветлы, что росла у реки. Аграфена развернула узел — чего там только не было!
Картошка варёная, яйца крутые, сало с прожилкой, огурцы солёные, хлеб ржаной, и большой кувшин с холодным квасом, завёрнутый в мокрую тряпицу, чтобы не нагрелся.
— Ешьте, работнички, — приговаривала она, раздавая всем по краюхе. — Силы нужны.
До вечера ещё пахать и пахать.
Евсей уплетал за обе щёки.
Никогда еда не казалась ему такой вкусной — на свежем воздухе, после тяжёлой работы, в кругу своих людей.
Даже Алёнка притихла и деловито жевала картошку, измазавшись в золе.
Дарья сидела чуть поодаль, накрыв голову платком от солнца, и задумчиво смотрела на реку.
Евсей поймал её взгляд и вдруг понял, что она тоже рада — просто быть здесь, со всеми, чувствовать себя нужной.
— Дарья, иди к нам! — позвал он. — Чего одна?
Дарья улыбнулась — редкостно, светло — и подсела ближе.
— Хорошо тут, — сказала она тихо. — Покойно. И работа, и люди рядом.
— Ага, — кивнул Евсей. — Я тоже люблю, когда все вместе.
После обеда работа пошла веселее.
Кузьма косил, Матрёна с Аграфеной сгребали сено в валки, а Евсей со Степаном и Дарьей ворошили и подгребали.
Даже Алёнка пристроилась — таскала мелкие клочки сена в общую кучу, пыхтела от важности и то и дело падала в траву, смеясь.
Солнце пекло немилосердно, но Евсей не замечал усталости.
Он чувствовал себя частью чего-то большого, важного, настоящего.
Вот это сено потом будет лежать в стогу, пахнуть летом, его будут давать коровам долгими зимними вечерами.
И в этом сене есть и его труд, его маленькая доля.
— Глянь-ка, — сказал Степан, показывая на небо. — Журавли летят.
Высоко-высоко, почти у самых облаков, плыл журавлиный клин. Птицы курлыкали, перекликались, и в этом крике слышалось что-то древнее, вечное, как сама земля.
— К холодам, что ли? — спросил Евсей.
— Какое там к холодам! — засмеялся Степан. — Июль только. Они так, гуляют. Просто летят куда-то. Журавли всегда летят.
Евсей смотрел на птиц, и сердце его наполнялось покоем. Хорошо жить на свете, когда есть небо, и трава, и друзья рядом.
****
К вечеру на лугу вырос первый стожок.
Небольшой ещё, метра полтора высотой, но аккуратный, ладный, как игрушечный.
Кузьма ловко метал сено вилами, Матрёна с Аграфеной подавали, а ребятня утаптывала края, чтобы стог стоял плотно и не промокал.
— А теперь будем костёр жечь! — объявил Степан, когда стог был готов. — Дрова я уже приготовил, вон под кустом.
— А можно? — спросил Евсей, глядя на взрослых.
— Можно, — разрешил Кузьма. — Только осторожно.
Речка рядом, в случае чего — зальёте.
Костёр разгорелся быстро.
Сухие ветки затрещали, взметнулись искрами в тёмнеющее небо, и сразу стало уютно и по-домашнему тепло.
Все расселись вокруг, кто на траве, кто на чём .
Аграфена достала ещё один узел — с ужином.
— Ночь-то тёплая, — сказала Матрёна, глядя на звёзды, которые уже начинали зажигаться на небе. — Можно и не возвращаться.
Зачем ноги бить? Тут переночуем, а с утра — за новый стог.
— А мне мамка разрешила! — обрадовался Степан. — Мы с Евсеем в шалаше ляжем! Я уже веток натаскал!
— И я с вами! — заявила Алёнка.
— А тебя комары съедят, — пригрозил Степан. — Вон их сколько у реки.
— Не съедят! — Алёнка надула губы. — Я платком закроюсь.
— Ладно уж, — вступилась Дарья. — Пусть с нами. Вместе веселее.
Ночь опустилась на землю тихая и тёплая.
Костёр догорал, угли светились красным, и над ними плясали последние язычки пламени.
Звёзд на небе было видимо-невидимо — целое молоко разлилось через всё небо, и Евсей, лёжа на спине в шалаше, смотрел на них и не мог насмотреться.
— Красиво, — прошептал он.
— Ага, — отозвался Степан. — Говорят, это дорога в рай. По ней души умерших на небо уходят.
Евсей задумался.
Мама с папой там, наверное. Смотрят на него сейчас и радуются, что у него всё хорошо.
— Степ, — спросил он тихо. — А ты веришь, что мёртвые нас видят?
— Не знаю, — честно ответил Степан. — Бабка говорит, что видят.
Что они ангелами становятся и охраняют нас.
— Хорошо бы, — вздохнул Евсей. — Пусть охраняют.
Где-то в темноте заухал филин — глухо, таинственно.
Ему отозвалась другая ночная птица. В траве стрекотали сверчки, и этот стрекот сливался в одну бесконечную, убаюкивающую песню.
Жучка устроилась у входа в шалаш, положив голову на лапы, и чутко спала — при малейшем шорохе уши её вздрагивали.
Рядом с ней, свернувшись калачиком, дремала Алёнка, укрытая Дарьиным платком.
— Спишь? — спросил Степан.
— Нет. Думаю.
— О чём?
— Обо всём. О том, как хорошо жить.
Степан помолчал, потом сказал:
— А ведь ты прав. Хорошо. Особенно когда все вместе.
****
Утром Евсей проснулся от холода.
Ночная роса выпала обильная, и шалаш хоть и спасал от прямого намокания, но сырость пробиралась всюду. Он поёжился, сел, растирая замёрзшие плечи.
Зато какое было утро!
Солнце только вставало из-за леса, и лучи его золотили верхушки стогов, траву, реку.
Туман стелился над лугом густой, молочный, и в этом тумане всё казалось сказочным, нереальным. Птицы пели так, словно хотели перекричать друг друга — звонко, радостно, на все голоса.
— Проснулся? — раздался голос Матрёны.
Она сидела у костра, который уже разгорелся снова, и варила в котелке какую-то кашу.
Рядом хлопотала Аграфена, резала хлеб, доставала из узла снедь.
— Иди грейся, — позвала Матрёна. — Роса холодная, простынешь.
Евсей подошёл к костру, протянул руки к огню.
Тепло разливалось по телу, прогоняя утренний озноб.
Жучка тут же пристроилась рядом, тычась носом в колени.
— Где Степан? — спросил Евсей.
— С отцом пошёл луг досматривать. Скоро вернутся.
А ты пока кашу ешь.
Каша была пшённая, с маслом, дымящаяся, и Евсей ел её, обжигаясь, и чувствовал себя абсолютно счастливым.
Второй день сенокоса пролетел незаметно.
К вечеру на лугу стояли уже три стога — ладные, плотные, пахнущие так, что голова кружилась.
Кузьма оглядел работу, довольно крякнул:
— Хорошо потрудились.
Сена до весны хватит. Можно и по домам.
Возвращались затемно, усталые, но довольные.
Евсей еле плёлся, ноги гудели, спина ныла, но на душе было так светло и радостно, что он улыбался, несмотря на усталость.
— Ты чего лыбишься? — спросил Степан, идя рядом.
— Просто так, — ответил Евсей. — Хорошо.
— Ага, — согласился Степан. — Завтра отдохнём, а послезавтра — опять. У нас ещё два луга некошеных.
— А я пойду?
— А куда ты денешься? — засмеялся Степан. — Ты теперь свой. Без тебя никак.
Свой. Евсей снова улыбнулся. Какое хорошее слово.
Дома Матрёна, несмотря на усталость, затопила баню.
— Надо с дороги грязь смыть, — приговаривала она. — И кости попарить. А то завтра не разогнётесь.
Баня у Матрёны была маленькая, чёрная, топилась по-чёрному — дым выходил в дверь, а стены были закопчённые, пахли берёзовым дымом и вениками.
Евсей сначала испугался — когда в первый раз пошёл, никогда в бане не был, — но Матрёна быстро его приручила.
— Заходи, не бойся. Жарко, правда, но ты привыкнешь. Пар, он кости лечит.
И правда — после бани Евсей чувствовал себя заново родившимся.
Усталость как рукой сняло, тело стало лёгким, а кожа горела румянцем. Они сидели на крыльце, пили чай с мятой и смотрели на звёзды.
— Бабушка, — сказал Евсей. — А можно я вас бабушкой буду называть? Не Матрёной, а бабушкой?
Матрёна вздрогнула, помолчала. Потом обняла его, прижала к себе.
— Можно, внучек. Можно. Я уж и не надеялась... что кто-то меня бабушкой назовёт.
— Бабушка, — повторил Евсей, пробуя слово на вкус. — Бабушка. Хорошее слово.
— Хорошее, — согласилась Матрёна. — Самое хорошее.
И они сидели так долго-долго, прижавшись друг к другу, а вокруг цвела ночная жизнь, стрекотали сверчки, пахло сеном и мятой, и звёзды смотрели на них с высокого неба, и всё было правильно.
А наутро пришла новость.
— В воскресенье ярмарка в уездном городе, — сказала Матрёна за завтраком. — Кузьма с Аграфеной едут, Степана с Дарьей берут. Тебя тоже зовут.
Евсей замер с ложкой у рта.
— Ярмарка? А что это?
— Ну, праздник, — объяснила Матрёна. — Торгуют, веселятся, карусели крутятся. Гостинцы всякие. Хочешь?
— Хочу! — выпалил Евсей. — Очень хочу!
— Тогда собирайся. Завтра выезжаем.
И Евсей побежал к Степану — делиться радостью.
А за ним, радостно тявкая, мчалась Жучка, и солнце светило так ярко, так щедро, словно хотело сказать: всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо.
*****
Дорога до уездного города начиналась за околицей и уходила прямая, как стрела, через поля и перелески, через малые речушки и большие овраги, через берёзовые колки и сосновые боры.
Евсей ехал на телеге вместе со Степаном, Дарьей и Алёнкой. Впереди, на козлах, восседал дядя Кузьма — широкоплечий, молчаливый, правил лошадью уверенно, как настоящий хозяин. Рядом с ним примостилась тётка Аграфена, повязанная праздничным платком с цветами, и то и дело оглядывалась на ребятню — не балуются ли, не выпали ли из телеги.
Утро выдалось на диво погожее.
Солнце только поднялось, но уже припекало по-летнему щедро.
Роса на траве горела миллионами искр, и казалось, что вся земля усыпана драгоценными камнями. Воздух был прозрачен до звона, до хруста, и в нём, как в чистой воде, плавали запахи — медовые, травяные, цветочные.
Где-то далеко, за полями, вставал туман, и лес в этом тумане казался синим, сказочным, ненастоящим.
— Красота-то какая! — не выдержал Евсей.
— А то! — отозвался Степан. — Это тебе не в деревне сидеть. Тут простор!
И правда — простор.
Поля сменялись лугами, луга — перелесками, и всё это уходило к самому горизонту, терялось в сиреневой дымке, обещая что-то новое, неизведанное, прекрасное.
Жучка бежала за телегой.
Сначала Евсей боялся, что она устанет, отстанет, потеряется. Но Матрёна, оставшаяся дома за старшую, только рукой махнула:
— Не боись, собака — она умная. Устанет — в телегу запрыгнет.
А бежать ей полезно, вон какая толстая стала на твоих харчах.
И правда — Жучка бежала легко, высунув розовый язык, и, кажется, получала от этого бега огромное удовольствие.
Она то забегала далеко вперёд, обнюхивая придорожные кусты, то возвращалась, проверяя, не забыли ли её, то вдруг бросалась в сторону за какой-нибудь полевой мышью, но тут же возвращалась, виновато виляя хвостом.
— Жучка, не отставай! — кричал ей Евсей.
Она косила на него весёлым карим глазом и прибавляла шагу.
К полудню добрались до большого леса.
Дорога нырнула под тёмные сосны, и сразу стало прохладно, сумрачно, таинственно.
Солнечные лучи пробивались сквозь густую хвою редкими золотыми копьями, и в этих лучах плясала пыльца, кружились мошки, порхали невидимые глазу существа.
Пахло здесь по-особенному — смолой, нагретой корой, грибами и ещё чем-то древним, вечным, что живёт только в настоящих борах. Мох под ногами был мягкий, пружинистый, и Жучка, впервые оказавшись в таком месте, ошалела от счастья — носилась между деревьями, облаивала белок, задирала голову на пролетающих птиц.
— Глядите! — вдруг закричала Алёнка, тыча пальцем вверх.
На толстом суку старой сосны сидела рыжая белка с пушистым хвостом.
Она держала в лапках шишку и деловито её грызла, совершенно не обращая внимания на проезжающих.
— Ой, какая! — восхитилась Дарья. — Я таких только на картинках видела.
— Тут много живности, — отозвался Кузьма, придерживая лошадь. — Лес большой, богатый. И грибы есть, и ягоды. Осенью приедем — наберём.
Евсей смотрел на белку, на сосны, на мох, и сердце его наполнялось тихим восторгом.
Сколько же всего есть на свете! Сколько красоты, о которой он даже не догадывался, когда жил в страхе и холоде!
Лес кончился так же внезапно, как и начался.
Дорога вынырнула из сумрака на яркий свет, и перед путниками открылась широкая река.
Она текла медленно, величаво, отражая в своей глади синее небо и белые облака.
На том берегу, на высоком холме, раскинулся город — с колокольнями, с куполами церквей, с черепичными крышами и дымками, поднимающимися из труб.
— Вон она, ярмарка! — показал Степан. — Видите, народу сколько?
И правда — у подножия холма, на широком лугу, кишело людьми, телегами, лошадьми.
Там стояли палатки, шатры, карусели, и оттуда доносился смутный гул — голоса, музыка, крики торговцев, рёв скота, всё вместе, сливаясь в один неповторимый ярмарочный шум.
— Приехали, — довольно крякнул Кузьма. — Держитесь теперь, не потеряйтесь. Народу — тьма, легко затеряться.
Паром через реку был огромным, плоскодонным, и на него въезжали сразу несколько телег.
Евсей в жизни не видел такой большой реки — она была шире, чем их деревенская, раз в десять, и вода в ней была тёмная, глубокая, внушающая уважение.
— Не бойся, — подбодрил Степан, заметив, как Евсей вцепился в борт телеги. — Паром крепкий, не тонет.
— Я не боюсь, — соврал Евсей. — Просто... интересно.
Вода плескалась у самых колёс, и казалось, что вот-вот хлынет в телегу, намочит всё, утащит на дно. Но паром двигался медленно, уверенно, и вскоре противоположный берег стал приближаться.
Над рекой кружили чайки — белые, крикливые, они пикировали в воду, выхватывали рыбёшек и снова взмывали ввысь. Ветер пахнул речной свежестью, тиной, рыбой и дальними просторами.
— Красиво, — прошептал Евсей, глядя на чаек.
— Это ещё что, — усмехнулся Кузьма. — Ты на ярмарку погляди. Вот где красота.
Ярмарка ударила в глаза, в уши, в нос сразу, всей своей мощью.
Евсей никогда не видел столько людей в одном месте. Они толпились, ходили, стояли, сидели, ели, пили, торговались, смеялись, ругались — и всё это одновременно, создавая невообразимый гул и шум. Пахло здесь тоже на диво — жареными пирожками, пряниками, мёдом, квасом, дегтем, лошадиным потом, сеном, и ещё тысячью запахов, которые невозможно было различить по отдельности.
— Держитесь друг за друга! — строго приказала Аграфена. — Степан, ты за Евсея отвечаешь! Дарья, Алёнку не отпускай!
Они двинулись в толпу. Степан схватил Евсея за руку и потащил вперёд, в самое пекло.
— Гляди! — кричал он, показывая на расписные палатки. — Это пряники! А это свистульки! А вон там — карусель!
Карусель была деревянная, с расписными лошадками и медведями, и под весёлую музыку она кружилась, кружилась, унося на себе визжащих от восторга ребятишек.
— Хочу на карусель! — заныла Алёнка.
— Потом, — отмахнулся Степан. — Сначала всё посмотрим!
Они ходили по ярмарке долго, часа два, наверное, и Евсей глазел по сторонам, раскрыв рот.
Чего тут только не было!
Кузнецы ковали на глазах у публики подковы и гвозди, гончары крутили горшки на гончарных кругах, ткачихи ткали разноцветные половики. Торговцы зазывали покупателей, расхваливая свой товар — мёд липовый, рыбу вяленую, сало копчёное, яблоки мочёные, орехи калёные.
— Пироги! Пироги горячие! — кричала румяная баба в цветастом платке. — С мясом, с капустой, с яйцом, с ливером! Подходи, не зевай!
— Сбитень! Сбитень горячий! — вторил ей мужик с огромным самоваром на поясе.
— С мёдом, с травами, с корицей! Пей — не хочу!
— А это что? — спросил Евсей, показывая на высокий шест, на вершине которого крутилась яркая расписная юла.
— Это "чёртово колесо", — объяснил Степан. — Высоко забирает, аж до неба. Страшно, говорят.
— А ты боялся бы? — спросил Евсей.
— Я? — Степан задрал нос. — Я ничего не боюсь. Хочешь, пойдём?
Евсей посмотрел на колесо, на людей, которые кружились на нём и визжали, и у него захватило дух.
— Пойдём, — выдохнул он.
Подняться на "чёртово колесо" оказалось страшнее, чем он думал.
Когда их с Ситепаном усадили в деревянную люльку и колёсо дёрнулось, пошло вверх, Евсей вцепился в поручни мёртвой хваткой и зажмурился.
— Открой глаза! — крикнул Степан. — Гляди, как красиво!
Евсей открыл глаза — и ахнул.
Город лежал перед ним как на ладони. Все эти домики, церкви, колокольни, крыши — они были такими маленькими, игрушечными! Река, которую они переплывали, теперь казалась узенькой ленточкой, а лес за ней — тёмным пятном. Люди внизу были похожи на муравьёв, и от этого захватывало дух.
— Смотри! — Степан показывал вдаль. — Вон наша деревня! Видишь? Вон тот лесок, а за ним — поле, а за полем — наше?
Евсей всматривался, но не мог разобрать — далеко слишком. Но сердце его пело от восторга.
Он, Евсейка, никому не нужный сирота, сидит сейчас на "чёртовом колесе" и смотрит на мир с высоты птичьего полёта!
Колёсо сделало полный круг и пошло вниз. Евсей вздохнул с облегчением, когда люлька коснулась земли, но в душе его осталось что-то новое, большое — чувство полёта, свободы, счастья.
— Ну как? — спросил Степан.
— Здорово! — выдохнул Евсей. — Очень здорово!
Потом были пряники.
Тётка Аграфена дала каждому по монетке — на гостинцы. Евсей долго ходил между торговцами, не решаясь потратить деньги. Столько всего хотелось! И свистульку глиняную, и леденца петушка, и орехов...
— Что встал? — подтолкнул его Степан. — Давай, выбирай.
Евсей остановился у лотка с пряниками. Они лежали горкой — расписные, разноцветные, с узорами, с надписями, с изюмом и цукатами. Особенно один привлёк его внимание — пряник в виде конька, с золотой гривой и синими глазами.
— Бабушке, — прошептал он. — Бабушке Матрёне.
— Бери, — кивнул Степан. — Хороший пряник. Она обрадуется.
Евсей отдал монетку, взял пряник, завернутый в бумажку, и прижал к груди. Теперь у него был подарок для самого родного человека.
Для себя он купил леденца — простого, петушка на палочке. И, облизывая его, ходил по ярмарке дальше, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.
Дарья с Алёнкой нашли их у балагана с Петрушкой.
Там было шумно и весело — куклы кричали писклявыми голосами, колотили друг друга палками, и публика хохотала до упаду. Алёнка визжала от восторга, дёргала Дарью за рукав и требовала ещё.
— Ещё хотим! — кричала она. — Ещё!
— Хватит, — остановила Аграфена, появляясь из толпы. — Солнце уже к закату. Пора собираться. Кузьма лошадей запрягает, через час уезжаем.
— Мам, ну ещё чуть-чуть! — заныл Степан.
— Сказала — пора. Идёмте, поможете отцу.
Они пошли назад, к парому, продираясь сквозь толпу.
Евсей оглядывался на ярмарку, стараясь запомнить всё — запахи, краски, звуки, чтобы потом, дома, рассказывать бабушке Матрёне.
Обратная дорога была другой.
Солнце садилось за лес, окрашивая небо в багровые, розовые, золотые тона.
Облака горели, как пожар, и река отражала этот пожар, становясь красной, как расплавленный металл. Птицы готовились ко сну — пели последние песни, перекликались, устраивались на ночлег.
Лес, через который они ехали, теперь казался таинственным и чуть жутковатым.
В сумерках сосны становились чёрными, а просветы между ними — синими, глубокими, манящими.
Где-то ухал филин, и от этого уханья по спине бежали мурашки.
— Не бойся, — сказал Степан, заметив, что Евсей поёжился. — Это просто птица.
— Я не боюсь, — ответил Евсей. — Я думаю.
— О чём?
— О том, как много на свете красоты. И как хорошо, что я всё это увидел.
Степан помолчал, потом сказал:
— А ты прав. Я как-то не задумывался. Привык, наверное. А ты впервые — тебе виднее.
В деревню въехали уже в полной темноте.
Звёзды горели ярко, крупно, и Млечный Путь разлился через всё небо молочной дорогой.
Светлячки зажглись в придорожной траве — зелёные огоньки вспыхивали и гасли, и казалось, что земля тоже усыпана звёздами.
У Матрёны в окне горел свет. Евсей спрыгнул с телеги, подбежал к калитке.
Жучка, уставшая за день, но счастливая, тёрлась у ног.
На крыльце стояла Матрёна — в тёмном платке, с беспокойным лицом.
— Приехали, — выдохнула она, увидев Евсея. — А я уж волноваться начала. Ну, как съездили?
— Бабушка! — Евсей подбежал, обнял её, прижался изо всех сил. — Бабушка, так хорошо было! Я вам гостинец привёз!
Он достал из-за пазухи пряник — немного помятый, но всё ещё красивый, с золотой гривой и синими глазами.
— Вот, — протянул он. — Это вам. За всё.
Матрёна взяла пряник, посмотрела на него, и вдруг глаза её наполнились слезами.
— Глупый ты, — прошептала она, прижимая его к себе. — Глупый, родной... Спасибо тебе.
И они стояли так на крыльце, обнявшись, а вокруг сияли звёзды, стрекотали сверчки, и летняя ночь обнимала их своей тёплой, ласковой тьмой.
— Рассказывай, — сказала Матрёна, когда они вошли в избу. — Всё рассказывай. Как там, на ярмарке?
И Евсей рассказывал.
Про паром и реку, про карусель и "чёртово колесо", про пряники и петрушку, про толпу и шум.
Говорил долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, а Матрёна слушала, кивала, улыбалась и гладила его по голове.
А за окном стояла ночь, тёплая, июльская, полная жизни и обещаний. И где-то далеко, на другом конце деревни, пели песни, и смеялись, и встречали утро — новое утро новой, счастливой жизни.
***
Годы шли и пролетело три года .
Лето катилось к закату.
Август вступил в свои права тихо и незаметно, как входят в избу усталые жнецы после долгого дня. Уже не пекло так немилосердно, как в июле, уже по утрам стелились над рекой густые туманы, и роса лежала на траве до самого полудня.
А по вечерам тянуло от земли таким холодком, что хотелось накинуть что-то тёплое, закутаться в платок, как делала Матрёна, сидя на крыльце.
Но дни всё ещё стояли погожие, ясные, и солнце, хоть и поднималось уже не так высоко, грело по-летнему ласково.
Воздух сделался прозрачным, звонким — каждый звук разносился далеко-далеко, и слышно было, как за рекой пастух перекликается с подпаском, как скрипит телега на просёлке, как лают собаки на другом конце деревни.
Листья на берёзах начали желтеть — сначала чуть-чуть, по самому краешку, будто кто-то обвёл их золотым карандашом.
А клёны стояли уже наполовину красные, и когда ветер пробегал по ним, листья срывались, кружились в воздухе и падали на землю тихо, печально, как последние письма уходящего лета.
— Скоро осень, — вздыхала Матрёна. — Огороды убирать, картошку копать, грибы солить. Работы невпроворот.
Евсей слушал её и не понимал — почему она вздыхает? Осень — это же красиво! Это золото и багрянец, это последние тёплые деньки, это когда можно ходить в лес за опятами, слушать, как шуршит под ногами листва, вдыхать горьковатый запах увядания.
И потом — осенью у Степана день рождения, и его обещали взять на охоту с мужиками, если хорошо себя вести.
Он ещё не знал, что осень принесёт ему не только радости, но и первые смущения, первые непонятные чувства, от которых становится жарко даже в прохладный день.
****
Всё началось с пустяка.
Они сидели на завалинке у Степанового дома — Евсей, Степан и Дарья.
Алёнка крутилась рядом, но быстро отвлеклась на бабочку и убежала в огород.
Солнце клонилось к закату, бросая длинные тени, и в этих тенях всё казалось необычным, чуть волшебным.
Дарья что-то рассказывала — прочитала в книжке, которую дала ей учительница, про дальние страны, где никогда не бывает зимы, где круглый год цветут цветы и созревают диковинные плоды.
Глаза её горели, щёки раскраснелись, и Евсей вдруг поймал себя на том, что смотрит на неё и не может отвести взгляд.
Он и раньше видел, что Дарья красивая.
Но сейчас, в этом закатном свете, с этим оживлённым лицом, она показалась ему совсем не такой, как всегда.
Какая-то другая. Не просто сестра Степана, а... девушка.
— ...и там пальмы растут, — говорила Дарья, — высокие-высокие, а на них кокосы. Такие орехи огромные, внутри молоко сладкое...
— А ты бы хотела туда? — спросил Степан, жуя травинку.
— Хотела бы, — мечтательно сказала Дарья. — Посмотреть, как люди живут, как море шумит...
Она взглянула на Евсея и вдруг смутилась — заметила, что он на неё смотрит.
— Чего уставился? — спросила она, но не сердито, а как-то по-новому, с лёгким смешком.
Евсей покраснел мгновенно, до корней волос.
Отвернулся, уставился на забор, на котором сидела ворона и чистила перья.
— Ничего, — буркнул он. — Слушаю просто.
Степан глянул на него, на сестру, и усмехнулся в кулак. Но ничего не сказал.
Вечером, когда они остались вдвоём, Степан заговорил.
Они лежали на сеновале у Кузьмы — любимое место для разговоров. Сено пахло так, что кружилась голова, сквозь щели в крыше пробивались звёзды, и мыши тихо шуршали где-то в углу. Жучка устроилась внизу, у лестницы, и чутко спала.
— Слышь, Евсей, — начал Степан, глядя в потолок. — А ты чего на Дарью так пялился?
Евсей замер. Сердце его ёкнуло и провалилось куда-то в живот.
— Ничего, — сказал он хрипло. — Просто так.
— Ага, просто так, — усмехнулся Степан. — Я видел, как ты покраснел. Как рак варёный.
— Не краснел я.
— Краснел, краснел. Ты это... — Степан повернулся к нему, приподнявшись на локте. — Нравится она тебе, что ли?
— Кто? — Евсей сделал вид, что не понимает.
— Дарья, кто же ещё.
Евсей молчал. В темноте было не видно, но он чувствовал, что щёки его пылают огнём. Хорошо, что Степан не видит.
— Не знаю, — прошептал он наконец. — Она... она красивая.
— Это да, — согласился Степан. — Красивая. И умная. Книжки читает. В город поедет учиться, говорит. В гимназию хочет.
— В гимназию? — переспросил Евсей. — Это далеко?
— В уездном городе. Там такая школа для благородных.
Но она не благородная, конечно, — Степан вздохнул. — Просто учиться хочет. Мамка говорит, пусть, если получится.
Евсей представил, что Дарья уедет. И вдруг ему стало грустно. Так грустно, что захотелось зажмуриться и не думать об этом.
— А ты? — спросил Степан. — Тебе кто-нибудь нравится?
— Нет, — быстро сказал Евсей. — Никто.
— Врёшь, — уверенно заявил Степан. — Ладно, не хочешь — не говори. Только ты это... не думай про Дарью. Она старше. И вообще... она тебе в сёстры годится.
— Я и не думаю, — буркнул Евсей. — Спи давай.
— Спи, спи, — усмехнулся Степан. — А я знаю, что думаешь.
Он отвернулся к стене и вскоре засопел. А Евсей долго лежал с открытыми глазами, смотрел на звёзды в щелях крыши и думал. Думал о Дарье, о её глазах, о том, как она улыбается, о том, что она уедет в город. И от этих мыслей на душе было и сладко, и горько, и непонятно.
****
На следующий день Евсей старался не смотреть на Дарью.
Когда они встретились у колодца, он буркнул "здравствуй" и уставился в ведро.
Дарья посмотрела на него удивлённо, пожала плечами и пошла дальше.
— Чего это ты? — спросила Алёнка, которая увязалась за ним. — На Дарью не смотришь?
— Отстань, — буркнул Евсей.
— А чего? Она обидела тебя?
— Нет. Не обидела. Иди отсюда.
Алёнка надула губы, но отстала.
А Евсей пошёл домой и всю дорогу ругал себя за глупость. Что это с ним? Почему он не может вести себя как обычно?
Дарья — сестра Степана, подруга, она всегда добра к нему. А он... он ведёт себя как дурак.
— Ты чего кислый? — спросила Матрёна за обедом. — Степан обидел?
— Нет, бабушка. Всё хорошо.
— Вижу я, как хорошо, — прищурилась Матрёна. — Не хочешь — не говори. Но если что — я всегда рядом.
Евсей кивнул и уткнулся в тарелку.
Дни шли, и чувство неловкости не проходило.
Вроде бы всё было как прежде — они играли в лапту, бегали на речку, помогали взрослым по хозяйству. Но когда рядом оказывалась Дарья, Евсей деревенел, краснел и начинал говорить глупости или вовсе замолкал.
Дарья сначала удивлялась, потом начала поглядывать на него с лукавой усмешкой.
А однажды, когда они собирали в лесу грибы, она подошла к нему и спросила прямо:
— Евсей, ты чего от меня шарахаешься? Я тебя чем-то обидела?
— Н-нет, — заикнулся он. — Что ты. Всё хорошо.
— Нехорошо, — покачала головой Дарья. — Ты на меня не смотришь, при встрече краснеешь, молчишь. Я думала, мы друзья.
— Мы друзья, — выдохнул Евсей. — Правда.
— Тогда почему?
Он поднял глаза.
Дарья стояла близко-близко, в простом сарафане, с корзинкой в руке, и смотрела на него серьёзно и чуть грустно. Солнце пробивалось сквозь листву, золотило её волосы, и она была такая красивая, что у Евсея перехватило дыхание.
— Я... — начал он и замолчал. — Не знаю. Ты... ты красивая. И умная. Я... я не умею с такими разговаривать.
Дарья улыбнулась — не насмешливо, а ласково.
— Глупый ты, Евсейка, — сказала она тихо. — Я такая же, как все. И разговаривать со мной можно, как со Степаном. Мы же свои.
— Свои, — повторил он. — Да.
— Вот и не дуйся. И не красней. А то смешно.
Она потрепала его по голове и пошла дальше, к кустам с подосиновиками.
А Евсей стоял и смотрел ей вслед, и сердце его колотилось где-то в горле. Но стало легче. Намного легче.
Степан, узнав об этом разговоре, долго хохотал.
— Ну ты даёшь! — заливался он. — Сказал ей: "Ты красивая"! Прямо в глаза?
— Не говорил я так, — оправдывался Евсей. — Я сказал, что она красивая. В смысле... ну, она же красивая.
— Ага, — Степан вытер слёзы. — Ладно, не парься.
Дарья добрая, не засмеёт. Но смотри, если влюбишься — я тебя сам прибью.
— Не влюблюсь, — буркнул Евсей. — Чего мне влюбляться?
Но где-то в глубине души он понимал, что уже чуть-чуть, самую малость, но влюбился. В эту улыбку, в этот взгляд, в то, как она потрепала его по голове.
И от этого было и страшно, и сладко.
***"
Осень вступала в свои права.
Листопад разгулялся не на шутку. Листья падали, кружились, устилали землю золотым и багряным ковром. Воздух стал прохладнее, прозрачнее, и в нём отчётливо пахло яблоками — в садах поспевали антоновка и белый налив.
По утрам лужи затягивало тонким ледком — первым, ещё непрочным, но уже настоящим льдом.
Он хрустел под ногами, разлетался на сверкающие осколки, и это было так занимательно, что Алёнка специально вставала пораньше, чтобы бегать по лужам и слушать хруст.
— Осень, — говорила Матрёна, развешивая бельё. — Скоро зима. Картошку выкопали, капусту порубили, грибы насолили.
Теперь можно и отдохнуть маленько.
Но отдыхать было некогда. Евсей со Степаном помогали взрослым — чинили заборы, утепляли хлева, таскали дрова.
Работы было много, но она не тяготила, а радовала — потому что вместе, потому что свои.
Однажды, когда они со Степаном кололи дрова, Степан вдруг сказал:
— Слышь, Евсей, а у тебя есть кто-нибудь? Ну, девушка там?
— С ума сошёл? — Евсей даже дрова бросил. — Какая девушка? Мне десять лет всего.
— Ну и что? — пожал плечами Степан. — У нас вон Митька Коршунов в девять лет уже с Агафьей целовался.
— Врёшь, — не поверил Евсей.
— Ей-богу! — Степан перекрестился. — Сам видел. За сараем.
Евсей задумался. Целоваться... Он представил, как целуется с Дарьей, и ему стало жарко.
Потом представил, что об этом узнает Степан, и ему стало холодно.
— Нет, — твёрдо сказал он. — Не хочу.
— Ну, как знаешь, — легко согласился Степан.
— А я, может, на ярмарке с какой-нибудь познакомлюсь. Там говорят, девки из города приезжают — красивые, нарядные.
— Тебе ещё рано, — буркнул Евсей.
— А тебе не рано на Дарью заглядываться?
Евсей покраснел и запустил в Степана щепкой. Тот увернулся и захохотал.
— Ладно, ладно, молчу. Пошли лучше на речку, там карасей наловить можно.
***
На речке было тихо и пустынно.
Вода стояла тёмная, холодная, и купаться уже не придётся. Но удить рыбу — самое время.
Они устроились на старом мостках, забросили удочки и сидели молча, глядя на поплавки.
Где-то далеко, за лесом, садилось солнце. Небо на западе горело розовым и оранжевым, облака вытянулись длинными полосами, похожими на перья жар-птицы.
Вода отражала это зарево, и казалось, что река горит изнутри.
— Хорошо, — сказал Степан. — Тихо так.
— Ага, — согласился Евсей.
Он думал о том, как изменилась его жизнь за эти месяцы. Ещё совсем недавно, весной он дрожал под дождём, никому не нужный, а теперь сидит на речке с другом, ловит рыбу, и дома ждёт бабушка Матрёна, которая его любит.
И Дарья... Дарья тоже есть.
И пусть он не понимает, что с ним происходит, пусть краснеет и смущается — это всё равно хорошо. Потому что это жизнь.
Настоящая, своя.
— Клюёт! — вдруг закричал Степан.
Евсей дёрнул удочку — и на крючке затрепетала крупная плотва, серебристая, с красными плавниками. Он снял её, положил в ведро с водой и улыбнулся.
— Повезло, — сказал Степан. — Завтра уху сварим. Дарья придёт? Она уху любит.
— Придёт, — ответил Евсей и вдруг понял, что не краснеет. Совсем.
Вечером они сидели у костра на берегу.
Костерок развели небольшой, чтобы комаров отогнать и согреться
. Ночь уже была прохладной, по-осеннему свежей, и огонь давал живительное тепло.
Рядом сидели Степан, Дарья, Алёнка и даже дядя Кузьма подошёл, присел на бревно, закурил трубку.
— Хорошо, — сказал он, выпуская кольца дыма. — Посидеть вот так, у огня.
Вспомнить молодость.
— А ты, тятя, был молодым? — спросила Алёнка.
Все засмеялись.
— Был, был, — усмехнулся Кузьма. — И даже очень. Только давно это было.
Евсей смотрел на огонь, на лица друзей, на звёзды, которые уже зажглись в тёмном небе, и думал о том, как хорошо, что он здесь. Что он не один. Что у него есть всё это.
Дарья сидела рядом и что-то напевала тихонько — песню про осень, про журавлей, улетающих на юг. Голос у неё был негромкий, но чистый, и Евсей слушал, затаив дыхание.
— Красиво поёшь, — сказал он, когда она замолчала.
Дарья улыбнулась ему в ответ — просто, по-дружески.
И Евсей понял, что всё идёт как надо. Что не нужно ничего придумывать, не нужно смущаться. Нужно просто жить и радоваться тому, что есть.
— А давайте завтра в лес за опятами? — предложил Степан. — Говорят, много нынче опят.
— Давайте, — согласился Евсей. — Только рано утром, пока роса.
— Договорились.
И они сидели у костра, смотрели на звёзды, слушали, как потрескивают дрова, и думали каждый о своём. А осень обнимала их прохладой, и листья падали, падали, устилая землю мягким ковром, и где-то далеко, за лесом, курлыкали журавли, прощаясь с родными местами до будущей весны.
. . Продолжение следует.
Глава 4