Предыдущая часть:
Виктор — а это, без сомнения, был он — смерил Дениса тяжёлым, подозрительным взглядом, задержавшись на дорогом пальто, на ухоженных ботинках и, конечно, на огромном букете белых хризантем. В его маленьких, заплывших глазках мелькнуло что-то вроде зависти, смешанной с привычной настороженностью.
— Ты к кому такой расфуфыренный? — спросил он, не убирая плеча с дверного проёма. — К Гальке, что ли, моей? Так она занята.
— Я к Вере Ивановне, — спокойно, но твёрдо повторил Денис, стараясь дышать не слишком глубоко, чтобы не переполнить лёгкие этой вонью. — Она здесь проживает? Мне нужно с ней поговорить.
— А-а, к тёще значит, — протянул Виктор, и его губы растянулись в неприятной, кривой усмешке. — Слегла она, болеет. Лежит, не встаёт. Так что иди, коммерсант, гуляй, пока цел. Не до тебя сейчас.
Где-то в глубине квартиры звякнула посуда, и тихий, испуганный женский голос спросил:
— Витя, кто там пришёл?
— Да дверью ошиблись! — гаркнул Виктор через плечо, даже не оборачиваясь, и снова уставился на Дениса. — Ты чё, не понял? Вали, пока по-хорошему просят.
Денис почувствовал, как внутри закипает холодное, тяжёлое бешенство. Он терпеть не мог хамства, особенно такого, тупого и самодовольного. Но ещё больше он ненавидел, когда ему врали в глаза, да ещё так нагло и примитивно.
— Послушайте меня внимательно, уважаемый, — Денис шагнул вперёд, заставив Виктора, не ожидавшего такого напора, инстинктивно отступить на шаг в прихожую. — Я дверями не ошибаюсь никогда. Вера Ивановна два дня назад спасла мне жизнь. Буквально вытащила с того света. Я пришёл сказать ей спасибо, и я сделаю это прямо сейчас.
Он мягко, но с неожиданной силой отодвинул плечом обалдевшего Виктора и перешагнул порог.
В прихожей было тесно и полутемно. В углу громоздилась куча грязной, разномастной обуви, пахло сыростью и застарелым табачным дымом. Из кухни выглянула женщина — бледная, с испуганными, затравленными глазами и мокрыми от мытья посуды руками. Это была дочь, Галя. Денис сразу заметил в чертах её лица что-то общее с Верой Ивановной, но в этом лице не было ни силы, ни тепла, одна лишь бесконечная, въевшаяся в кожу усталость и покорность судьбе.
— Вы к маме? — спросила она тихо, вытирая руки о застиранный фартук. В её голосе слышалась не столько радость, сколько страх перед неизбежным скандалом.
— Да, к ней. Где она?
— Вон та комната, в конце коридора, — кивнула Галя. — Только она плохая очень… Со вчерашнего дня лежит, бредит, почти не встаёт.
Денис замер. Букет белых хризантем в его руке вдруг показался нелепым, неуместным, почти издевательским символом его благополучной жизни.
— В каком смысле бредит? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Врача вызывали? Температуру мерили?
— Виктор сказал, что простуда обычная, — прошептала Галя, боязливо косясь на мужа, который уже сопел за спиной Дениса, наливаясь злобой. — Говорит, само пройдёт, нечего по больницам таскаться, там заразу подхватишь хуже…
Денис не стал дослушивать. Он быстрым, решительным шагом прошёл по узкому коридору и толкнул дверь, ведущую в маленькую комнату.
В нос ударил тяжёлый, спёртый, душный воздух. Пахло болезнью — той самой сладковатой, тошнотворной вонью, которую ни с чем не спутаешь и которая вызывает у здорового человека сосущее чувство тревоги. В комнатке, заставленной старой, ещё советской мебелью, было невыносимо жарко. Батареи парили на всю мощность, окна были наглухо заклеены и завешены плотными шторами. Казалось, здесь специально создали парниковый эффект, чтобы болезнь разгоралась ещё жарче.
На узком продавленном диване, укрытая несколькими разномастными одеялами, лежала Вера Ивановна. Денис подошёл ближе, и сердце его словно пропустило удар. Это была она — и одновременно совершенно другой человек. Лицо, которое он запомнил таким спокойным, добрым, с лучиками морщинок у глаз, сейчас пылало неестественным, нездоровым румянцем. Губы потрескались, покрылись сухой коркой и кровоточили в уголках. Дыхание вырывалось из груди с хриплым, надсадным свистом, будто внутри работали старые, проржавевшие мехи. Каждый вдох давался ей с видимым трудом.
В ногах у неё, свернувшись в клубок, сидел огромный чёрный кот. Увидев чужого, он выгнул спину дугой, шерсть на загривке встала дыбом, и из его груди вырвалось угрожающее, предупреждающее шипение. Казалось, этот зверь готов защищать хозяйку до последней капли крови, до последнего вздоха.
— Тихо, брат, тихо, — прошептал Денис, опускаясь на корточки перед диваном и протягивая руку, чтобы кот мог его обнюхать. — Я свой, понял? Я не враг. Я помочь пришёл.
Кот, поизучав его тяжёлым, немигающим взглядом, нехотя убрал когти и снова улёгся, но глаз с незнакомца не сводил.
Денис осторожно коснулся руки Веры Ивановны. Кожа была сухой, обжигающе горячей, словно он прикоснулся к включённому утюгу.
— Вера Ивановна, — позвал он тихо, но настойчиво. — Вы слышите меня?
Она не открыла глаз. Только голова беспокойно мотнулась по подушке, и с губ сорвался тихий, жалобный стон.
Денис огляделся. На тумбочке рядом с диваном стоял гранёный стакан с мутной, давно отстоявшейся водой. Рядом валялась пустая блистерная упаковка из-под аспирина. Ни ингалятора, ни таблеток от кашля, ни градусника — ничего.
Он медленно выпрямился и обернулся. В дверях, как два нашкодивших подростка, стояли Виктор и Галя. Виктор набычился, всем своим видом показывая, что он тут хозяин и никому ничего не позволит. Галя мялась позади него, кусая губы и теребя край фартука.
— Вы что творите, ироды? — спросил Денис. Голос его был обманчиво тихим, но в этой тишине чувствовалась такая мощь, что даже Виктор слегка побледнел. — Вы хоть понимаете, что у неё температура под сорок? Одышка такая, что лёгкие ею дышат через раз? Она же умирает у вас на глазах!
— Да ладно тебе, нагнетать, — буркнул Виктор, отводя глаза. Однако в голосе его уже не было прежней уверенности. — Подумаешь, простуда. Бабка старая, с кем не бывает? Полежит, отлежится. Вон, аспирин давали.
— Отлежится? — Денис шагнул к нему, и Виктор невольно попятился. — У неё, по всем признакам, пневмония, и скорее всего двусторонняя. Её в реанимацию везти надо, под капельницы, под антибиотики, а вы её здесь решили просто… убить? Экономите на лекарствах или, может, квартиру ждёте, когда освободится?
Виктор побагровел так, что даже залысины на лбу стали малиновыми.
— Ты, фраерок, за языком-то следи! — заорал он, брызгая слюной. — Мой дом — мои законы! Что хочу, то и делаю! Не нравится — забирай свою кралю и катитесь отсюда оба к чёртовой матери! Нам такие проблемы не нужны!
— Отличная идея, — неожиданно спокойно кивнул Денис. — Именно это я и собираюсь сделать. Прямо сейчас.
Он достал из кармана телефон. Пальцы, слегка дрожавшие от напряжения и собственной слабости, привычно набрали номер частной скорой помощи — той самой, услугами которой его фирма пользовалась для страховки сотрудников на опасных объектах.
— Алло, диспетчерская? Срочный вызов. Тяжёлое состояние, пожилая женщина, температура за сорок, сильная одышка, возможен отёк лёгких. Да, нужна реанимационная бригада, с полным оснащением. Адрес: Весенняя, двенадцать, квартира сорок пять. Плачу тройной тариф за скорость. Жду.
Он сбросил вызов и посмотрел на Галю, которая стояла, вжав голову в плечи, и мелко дрожала.
— Соберите документы матери. Паспорт, медицинский полис, снилс, если есть. Быстро, у нас мало времени.
— А… а куда вы её? — пролепетала она, не двигаясь с места.
— Туда, где её будут лечить, а не ждать, пока она умрёт. Туда, где врачи знают, что делать, и не надеются на «авось пронесёт». Живо, я сказал!
— Слышь, ты, командир! — Виктор попытался схватить Дениса за рукав пальто, но тот брезгливо стряхнул его руку, как назойливое насекомое. — Я тебе не позволю! Это моя квартира, моя тёща, и вообще ты кто такой, чтобы распоряжаться?
Денис медленно, с ледяным спокойствием, повернулся к нему. Взгляд его был таким тяжёлым, что Виктор невольно сделал ещё шаг назад.
— Я тот человек, у которого сейчас нет ни малейшего желания вызывать полицию и писать заявление по факту оставления в опасности, — отчеканил он, каждое слово роняя как камень. — Но если ты откроешь рот ещё раз и помешаешь спасать человека, я это сделаю не задумываясь. И, поверь, сядешь ты очень и очень надолго. У меня есть и связи, и деньги, и свидетели. Понял меня?
Виктор осёкся. Он был из той породы людей, которые безошибочно, на подкорке, чувствуют настоящую силу и настоящие деньги. А за спиной этого незваного, наглого гостя чувствовалось и то и другое в таких количествах, что связываться было себе дороже. Он буркнул что-то нечленораздельное, махнул рукой и, громко хлопнув дверью, ушёл на кухню — видимо, заливать позор и бессильную злобу очередной порцией пива.
Оставшиеся до приезда врачей десять минут Денис провёл у дивана. Он сходил на кухню, нашёл чистую кружку, налил свежей воды из фильтра (фильтр, к его удивлению, здесь был, хоть и старенький) и, осторожно приподняв голову Веры Ивановны, дал ей напиться. Она глотала жадно, с каким-то детским, захлёбывающимся жадностью, проливая воду на подушку, на одеяло, но Денис не останавливал, понимая, что организм обезвожен до предела.
— Спасибо… — вдруг прошептала она, на секунду приходя в сознание. Веки её дрогнули, приоткрылись, но взгляд оставался мутным, невидящим. — А ты кто… милый?
— Денис я, — он наклонился ближе, чтобы она могла видеть его лицо. — Помните, в парке, два дня назад? Вы меня на скамейке нашли, замёрзшего совсем. Платок свой на меня надели.
Уголки её губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке.
— Сынок… живой значит… — выдохнула она, и в голосе её послышалось такое облегчение, словно она всю жизнь только и ждала, что этот чужой парень окажется жив.
— Живой, мама Вера, — ответил Денис, и это слово вырвалось само, без всякого усилия. — И вы жить будете, я обещаю. Слышите? Я не дам вам умереть.
В квартиру ворвались врачи — двое крепких парней в яркой оранжевой форме с огромными чемоданами-укладками. Они действовали чётко, быстро, без лишних слов, как заправский спецназ, только вместо автоматов у них были кислородные маски и системы для инфузий. Один мгновенно измерил сатурацию, другой поставил капельницу прямо здесь, на диване, третий (водитель) уже разворачивал носилки.
— Состояние тяжёлое, сатурация ниже плинтуса, — коротко бросил старший бригады, взглянув на показатели прибора. — Везём в реанимацию, в городскую. Вы с нами, сопровождающий?
— Да, я еду, — Денис уже накидывал пальто. — Я всё оплачу, все счета на меня. Только сделайте всё возможное, прошу вас.
Денис снял с вешалки в прихожей старенькое, видавшее виды пальто Веры Ивановны и бережно накинул ей на плечи. Другой верхней одежды у неё, судя по всему, не имелось. В тот момент, когда носилки уже выносили за порог, чёрный кот Тимофей, до этого забившийся в угол, внезапно метнулся вперёд и, одним прыжком взлетев на грудь хозяйки, издал такой жалобный, душераздирающий мяук, что у Дениса на миг защемило сердце. Один из врачей уже протянул руку, чтобы согнать животное, но Денис мягко, но решительно перехватил его запястье.
— Не трогайте, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Дайте им попрощаться.
Вера Ивановна, не приходя в сознание, но чувствуя знакомое тепло, слабым, почти неуловимым движением пальцев коснулась мягкой шерсти.
— Тимоша… — едва слышно прошелестела она пересохшими губами. — Прости меня…
Галя, застыв в дверном проёме коридора, судорожно прижимала руки к груди, но так и не сделала ни шагу, чтобы приблизиться к уносимой матери. Она лишь молча смотрела, как совершенно чужие люди уносят из её жизни самого родного человека, словно наблюдая за этим со стороны.
— Документы, — бросил Денис, даже не повернув головы в её сторону, и властно протянул раскрытую ладонь.
Галя засуетилась, лихорадочно выудила из кармана халата потрёпанный паспорт и замусоленный полис и вложила их в его руку.
— А вы… вы потом позвоните? Ну, когда с ней что-то станет ясно? — её голос дрогнул, однако в нём не слышалось настоящей мольбы, лишь дежурное, привычное беспокойство.
Денис наконец повернул голову и в упор посмотрел на неё — взглядом, от которого Галине захотелось провалиться сквозь пол.
— А зачем вам? — ледяным тоном осведомился он. — Чтобы точно знать, когда можно начинать делить квартиру? Можете не ждать, я сам о ней позабочусь, причём гораздо лучше, чем вы все вместе взятые за всю её жизнь.
Он круто развернулся и вышел на лестничную площадку, где врачи уже осторожно, стараясь не задеть стены, спускали носилки вниз. А на пыльной тумбочке в прихожей так и остался лежать забытый букет белых хризантем — яркое, совершенно неуместное пятно в этой унылой квартире, словно символ прощения, на которое здесь никто не имел права.
Частный медицинский центр, в который привезли Веру Ивановну, производил впечатление скорее дорогого пятизвёздочного отеля, нежели больничного учреждения. Здесь не пахло привычной хлоркой и больничной едой, по коридорам не расхаживали угрюмые санитарки, а медперсонал улыбался так искренне, будто каждый пациент приходился им любимым родственником.
Первые трое суток промелькнули для Веры Ивановны как в густом, непроглядном тумане. Она то ненадолго выныривала из забытья, смутно различая бежевые стены палаты и приглушённый свет ночника, то снова проваливалась в тяжёлую, душную бездну, куда её утягивал жар и воспаление. В эти редкие минуты ясности взгляд выхватывал одно и то же: бежевые стены, мягкий оранжевый свет и неподвижный мужской силуэт в кресле у зашторенного окна. Денис почти не покидал палаты, лишь иногда выходя в коридор, чтобы поговорить по телефону.
Днём он вполголоса вёл деловые разговоры — про бетон, поставки, согласования, — стараясь не нарушать её покой, а по вечерам откладывал телефон и просто сидел рядом, листая ленту новостей в планшете. Иногда, уловив на себе её слабый взгляд, он тут же откладывал гаджет, подходил к кровати и молча, заботливо поправлял сползшее одеяло или подушку.
— Спите, Вера Ивановна, — тихо говорил он. — Всё под контролем, не волнуйтесь.
Голос у него был низкий, спокойный — в нём чувствовалась такая надёжная, уверенная сила, какой Вере Ивановне так не хватало все последние годы. Покойный муж Петя был человеком добрым, но слишком мягким, бесхарактерным. А этот парень, которого она нашла замёрзшим в сугробе как бездомного котёнка, на поверку оказался настоящим волкодавом — надёжным, сильным, готовым в одиночку броситься на любого, кто посмеет обидеть его семью.
Продолжение: