Предыдущая часть:
У своего подъезда Вера замялась на минуту, глядя на тёмные окна квартиры. Зять и дочь, судя по всему, ещё спали без задних ног, даже не заметив её отсутствия. А может, и заметили, да только им было всё равно. Она достала из кармана запасной ключ, который на всякий случай всегда прятала в подкладке пальто, и, стараясь не скрипеть дверью, тихо, как мышь, прошмыгнула в подъезд.
Дома её встретила привычная, гнетущая тишина, пропитанная запахом вчерашнего скандала и остывшего табачного дыма. Она проскользнула в прихожую, стараясь не звенеть ключами и не шаркать ногами, словно вор, пробравшийся в чужое жильё. Стянула с себя пальто, которое теперь казалось не одеждой, а ледяным панцирем, намертво приросшим к коже. За стеной, в спальне, раскатисто и с присвистом храпел зять Виктор — его храп напоминал звук работающего на холостых оборотах трактора. Галя, дочь, обычно спала чутко, но сейчас и она не шелохнулась. Вера на цыпочках добралась до своей маленькой комнатушки, похожей на длинный и узкий пенал, и обессиленно рухнула на диван прямо в одежде. Кот Тимофей тут же вынырнул откуда-то из темноты, мягко, почти невесомо запрыгнул ей на грудь и завёл свою успокоительную, урчащую песню. Он один во всём доме чувствовал: хозяйка принесла с собой не просто холод, а саму смерть, которая дышала ей в затылок всю дорогу от парка.
Расплата за эту ночь наступила уже к обеду следующего дня. Мороз, которому не удалось добить Веру на улице, сумел пробраться внутрь хитростью. Сначала он сковал все суставы тупой, ноющей болью, потом налил голову тяжёлым свинцом, а к вечеру разжёг в груди настоящий пожар. Температура взлетела мгновенно, словно по команде. Мир вокруг потерял привычную чёткость, поплыл, расслоился на расплывчатые цветные пятна. Потолок то опускался, давя на грудь всей своей тяжестью, то вдруг улетал куда-то в бесконечную высь, оставляя её одну в пустоте.
— Мам, ты чего разлеглась? — голос Гали донёсся словно сквозь толщу воды, глухой и раздражённый. — Виктор обедать просит, а у нас даже супа горячего нет.
Вера попыталась приподняться на локте, но комната резко качнулась, и она со стоном откинулась обратно на подушку, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.
— Галочка… мне очень плохо, — прошептала она пересохшими, потрескавшимися губами. — Воды принеси, пожалуйста… и градусник… сил совсем нет.
Галя застыла в дверях, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же исчезло, сменившись привычной маской усталого раздражения.
— Ну вот, началось, — буркнула она себе под нос.
Тем не менее, она ушла на кухню и через пару минут вернулась с чашкой тёплой воды и градусником под мышкой. Вода немного привела Веру в чувство, но, когда Галя через пять минут посмотрела на ртутный столбик, её брови поползли вверх.
— Ничего себе, — протянула она. — Тридцать девять и восемь. Где ж ты так умудрилась простудиться, мать? Форточку, что ли, на ночь открыла? Я же тебе сто раз говорила: не проветривай в такой мороз, сквозняки ловить будешь.
Вера закрыла глаза, потому что сил объяснять, что её выгнал на улицу собственный зять, не было никаких. Да и зачем? Поймёт ли Галя, которая уже давно выбрала сторону мужа, стала его бледной тенью, послушным эхом его желаний и слов?
— Аспирин выпей, — Галя положила на тумбочку блистер с таблетками. — И лежи пока. Я пойду обед готовить, а то Виктор злится, скандал устроит.
Дверь за ней закрылась, отрезая Веру от остального мира, от живых людей.
Потянулись долгие, мучительные часы бреда. Ей снилось, что она снова в том же парке, но снег под ногами вдруг стал горячим, как раскалённый песок в пустыне, и она тонула в нём, проваливалась, пытаясь позвать на помощь, но голос пропал насовсем. Несколько раз в комнату заглядывал зять Виктор. Его тяжёлые, грузные шаги отдавались в голове Веры ударами молота, от которых она вздрагивала и стонала.
— Хватит притворяться, артистка погорелого театра! — гремел он от двери, даже не подходя близко. — Вставай давай! Полы не мыты, ужина нет, а она тут разлежалась!
Она не отвечала, потому что уже давно плыла по огненной реке где-то между явью и беспамятством. И единственным якорем, удерживающим её в этой реальности, оставался старый чёрный кот Тимофей, который не отходил от неё ни на шаг, свернувшись клубком у её пылающего лба и согревая своим живым теплом.
Денис вынырнул из тяжёлой, вязкой темноты не сразу и не вдруг. Сознание возвращалось к нему медленно, неохотными урывками, словно кто-то лениво и без интереса переключал каналы старого, шипящего телевизора. Сначала появился звук — назойливый, ритмичный писк медицинских приборов, который мгновенно ввинтился в голову. Потом резкий запах спирта и лекарств заставил горло сжаться в спазме. Денис попытался открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом, тяжёлыми и непослушными.
— Очнулся, гуляка, — над ним склонилось чьё-то лицо. Пожилая медсестра в белом колпаке смотрела на него с привычной усталой заботой. — Ну, с возвращением в этот мир. Лежи тихо, не дёргайся.
Денис хотел спросить, где он, что случилось, но из пересохшего горла вырвался лишь сиплый, надсадный хрип.
— В реанимации ты, милок. Где ж ещё? — ответила она на его невысказанный вопрос, поправляя капельницу. — Замёрз совсем, парень. Хорошо, люди добрые попались, откачали. Лежи, набирайся сил.
Память потихоньку начала подбрасывать разрозненные, смазанные кадры. Шумный корпоратив, ссора с Алиной, её обидные слова, потом ледяной ветер в парке, скамейка, покрытая снегом… и тепло. Странное, живое, пробирающее до костей тепло посреди ледяного ада. Чьи-то руки, настойчиво растирающие его лицо, и голос — тихий, дрожащий, зовущий его сыном.
К вечеру, когда все показатели более-менее стабилизировались, Дениса перевели из реанимации в обычную палату терапии, на второй этаж. Он лежал на койке у окна, безучастно глядя, как синие зимние сумерки медленно, нехотя проглатывают небольшой городок за стеклом. На тумбочке, среди его личных вещей, которые привезли из приёмного покоя — наручных часов, дорогого кожаного бумажника и ключей от машины — лежал аккуратно сложенный серый пуховый платок. Старый, местами уже потёртый, с лёгким, едва уловимым запахом лаванды и ещё чем-то уютным, давно забытым, из детства.
Медсестра, которая перекладывала вещи, заметила его взгляд и пояснила, что этот платок был на нём, когда его привезли на скорой.
— Женщина одна тебя им укутала, — сказала она, кивая на платок. — Сама, говорят, чуть не замёрзла насмерть, в пальтишке тонком была, а тебе голову и шею замотала. Ушла она той ночью и забыла забрать свой платок. Видать, не до того было.
Денис осторожно взял платок в руки. Шерсть слегка колола ладони, но от неё исходило удивительное, живое тепло. Он представил эту женщину. Кто она? Почему не прошла мимо пьяного, никчёмного мужика, замёрзшего на скамейке? Что заставило её рисковать собой? Этот скромный платок жег ему совесть острым, неприятным огнём. Он жив, лежит в тепле, под капельницами, а человек, спасший ему жизнь, ушёл в ту ледяную ночь без шапки, без платка.
Ночь прошла беспокойно. Сосед слева, пожилой мужчина с одышкой, громко храпел, где-то в коридоре монотонно капала вода из плохо закрытого крана. Денис не спал, ворочался с боку на бок. В голове сам собой складывался текст благодарности, слова, которые он скажет этой женщине, если найдёт её. Ему казалось невероятно важным отыскать её как можно скорее, не откладывая в долгий ящик. Просто посмотреть в глаза, вернуть вещь, спросить, чем он может помочь.
Утро в больнице началось по расписанию: с привычного звона тележек, на которых развозили завтрак, и с обхода. Лечащий врач, высокий сутулый мужчина с усталым лицом, напоминающим морду сенбернара, долго и сосредоточенно слушал его лёгкие фонендоскопом, заставляя делать глубокие вдохи и выдохи.
— Хрипы жёстковатые, но, на удивление, пневмонии пока не слышу, — констатировал он наконец, пряча фонендоскоп в карман халата. — Можно сказать, в рубашке родились, молодой человек. Организм у вас крепкий.
— Доктор, а когда меня выпишут? — тут же спросил Денис, приподнимаясь на локтях.
Врач поверх очков посмотрел на него с нескрываемым укоризной.
— Вы что, шутите? Минимум неделю, а то и все десять дней будете в стационаре. Антибиотики, капельницы, наблюдение. У вас организм переохлаждён до предела, иммунитет практически рухнул. Шутить с этим нельзя.
— Неделя? — Денис даже сел на кровати, почувствовав, как пол слегка качнулся под ногами. Слабость была отвратительная, липкая, но голова, к счастью, работала вполне ясно. — Доктор, я не могу лежать неделю. У меня работа, контракты, люди ждут. Я буду лечиться дома, честное слово. Найму медсестру, уколы поставлю — всё сделаю.
— Это абсолютно безответственное заявление, — твёрдо возразил врач. — Я вас не отпущу.
— Слушайте, я не арестант, а вы не начальник тюрьмы, — голос Дениса, хоть и звучал хрипло, был твёрдым и решительным. — Я напишу отказ от госпитализации, под расписку. Готовьте бумаги.
Врач ещё минут пять пытался достучаться до совести Дениса, раз за разом возвращаясь к одним и тем же аргументам: угрожал осложнениями на сердце, рисовал страшные картины отёка лёгких и двусторонней пневмонии. Но, поняв наконец, что пациент уже мысленно оделся и вышел, устало махнул рукой — в таких случаях он давно усвоил, что переубедить упрямого коммерсанта невозможно.
— Пишите расписку, что берёте всю ответственность на себя, — буркнул он, протягивая бланк. — Только запомните, молодой человек: если завтра рухнете с температурой под сорок, скорая к вам по второму кругу может и не успеть. У нас вызовов знаете сколько? Так что лечитесь дома на свой страх и риск.
Через час, всё ещё заметно пошатываясь от слабости и противной ватности в ногах, Денис стоял у поста дежурной медсестры. Он был гладко выбрит, волосы зачёсаны назад, рубашка отглажена — выглядел он так, будто собрался не домой отлёживаться, а на важные переговоры. Просто в его системе координат было заведено: любое дело нужно доводить до конца, а долги — возвращать.
— Девушка, — он улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок, хотя даже это небольшое усилие отдалось слабостью в коленях, — мне нужны координаты той женщины, которая меня доставила. Понимаю, что не положено, но я должен вернуть ей одну очень личную вещь.
— Не положено, — дежурно отрезала медсестра, даже не поднимая головы от амбулаторных карт, которые заполняла быстрым, летящим почерком.
— Я всё прекрасно понимаю, служебная инструкция, святое дело, — Денис чуть пододвинулся ближе к стойке, понизив голос до доверительного шёпота. — Но вы только вдумайтесь: она же мне, можно сказать, жизнь спасла. Сама чуть не замёрзла, а меня своим платком укутала. Я теперь этот платок как святыню ношу, совесть покоя не даёт. Ну неудобно же, по-человечески неудобно.
Он выложил на стойку коробку дорогих конфет, которые секретарша привезла ему утром вместе с ноутбуком, и незаметным, отработанным движением подвинул шоколадку поближе к журналу учёта. Медсестра тяжело вздохнула, бросила быстрый взгляд по сторонам — не видит ли кто из старших — и, сдаваясь, открыла пухлую, затёртую по краям тетрадь.
— Орлова Вера Ивановна, — прочитала она вполголоса, водя пальцем по строчкам. — Улица Весенняя, дом двенадцать, квартира сорок пять. Телефон, к сожалению, не оставила. Сказала, что своего нет, а с городского звонить не стала.
— Спасибо огромное, — Денис искренне улыбнулся, убирая листок с адресом в карман. — Вы просто чудо. Если что, я у вас в неоплатном долгу.
Он вышел на больничное крыльцо, и морозный воздух тут же ударил в лицо с такой силой, что перехватило дыхание, обожгло лёгкие. Но Денис, вопреки здравому смыслу, с наслаждением вдохнул этот колючий воздух полной грудью. Живой. Он живой, и он может дышать, идти, чувствовать. Он вызвал такси через приложение, и пока машина ехала, в голове прокручивал простой и понятный план: купить огромный букет цветов, самый красивый, какой только найдётся, прихватить хороший торт, ну и, конечно, конверт с деньгами — не в благодарность, а просто чтобы помочь, если потребуется. А потом заехать по адресу, вернуть платок, рассыпаться в благодарностях и, наконец, с чистой совестью отправиться домой — отсыпаться и лечиться по всем правилам.
— Улица Весенняя, двенадцать, — бросил он водителю, устало откидываясь на подогретое кожаное сиденье и прикрывая глаза.
Такси мягко тронулось, шурша шинами по свежевыпавшему, ещё не тронутому снегу. Денис рассеянно смотрел на проплывающие за окном заснеженные улицы, на редких прохожих, кутающихся в воротники, и даже не подозревал, что едет не в гости, а в самую суть своей жизни. Он был спокоен и собран. Он просто ехал сказать спасибо.
Такси остановилось у старенькой, облупившейся пятиэтажки, каких тысячи на окраинах любого российского города. Денис расплатился, вышел и, прижимая к груди объёмный букет белых хризантем — строгих, торжественных, как раз для такого случая, — направился к подъезду. Рядом, в шуршащем подарочном пакете, лежала коробка дорогих конфет и бутылка выдержанного коньяка. Стандартный, как ему казалось, набор джентльмена, решившего достойно отблагодарить спасительницу.
Дом выглядел удручающе уныло. Серые, обветшалые панели, разномастные балконы, захламлённые старыми вещами, и дверь подъезда, выкрашенная в депрессивный коричневый цвет, который, казалось, въелся в неё навсегда. Денис поморщился, но не от брезгливости, а от невольного сравнения со своим привычным миром — посёлком с охраной, ландшафтным дизайном и идеально чистыми дорожками. Здесь же пахло безнадёжностью, жареным луком из чьей-то форточки и кошками.
Он набрал на облезлой домофонной панели номер сорок пять. Тишина. Набрал ещё раз, прислушиваясь к треску динамика. Наконец сквозь помехи пробился недовольный, хриплый мужской голос:
— Квартира Орловых? — как можно вежливее осведомился Денис, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Ну, допустим. А тебе чего?
— Мне нужна Вера Ивановна. Передайте ей, пожалуйста, что пришли по важному делу.
— Нет её, — буркнул голос, и домофон, пикнув, отключился.
Денис удивлённо уставился на панель. Хамство было таким будничным, привычным, словно здесь вообще не принято разговаривать по-человечески. Это никак не вязалось с образом той светлой женщины, что согревала его в ледяном парке. Он снова нажал кнопку, на этот раз дольше, с настойчивостью, не терпящей возражений.
— Мужик, ты глухой, что ли? — рявкнул тот же голос, теперь уже с откровенной злобой. — Сказано же — нет её. Отвали.
— Открывайте, — Денис понизил голос, добавив в него те самые металлические, ледяные нотки, от которых на его стройках обычно начинали потеть даже самые бедовые прорабы. — Я не коллектор, не из ЖЭКа и не торгую сомнительными товарами. Я по личному вопросу, и, поверьте, я не уйду, пока не решу его.
В динамике повисла пауза, слышно было только тяжёлое, пыхтящее дыхание. Потом замок пискнул, неохотно, со скрежетом впуская незваного гостя.
Денис поднялся на третий этаж пешком — лифтов в таких домах отродясь не водилось, только узкие, пропахшие кошками лестничные пролёты. Дверь сорок пятой квартиры была старой, обитой потёртым дерматином, из-под которого торчали ржавые шляпки гвоздей. Он нажал на кнопку звонка — тот загудел сипло, надсадно.
За дверью послышалось шарканье, лязгнул засов, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было просунуть голову. На пороге стоял мужик лет сорока пяти. Одутловатое, нездоровое лицо с сизым носом, мешки под мутными глазами, на ногах — растянутые треники с пузырями на коленях, на теле — майка-алкоголичка, едва прикрывающая рыхлый, обвисший живот. От него разило вчерашним перегаром, дешёвым табаком и застарелой, немытой злобой. Классический, до боли знакомый каждому «хозяин жизни» районного масштаба.
Продолжение :