Предыдущая часть:
На четвёртый день наконец наступил долгожданный перелом. Температура, ещё недавно зашкаливавшая, начала нехотя отступать под напором сильнодействующих антибиотиков. Проснувшись утром, Вера Ивановна с удивлением обнаружила, что впервые за много дней может сделать глубокий вдох, не опасаясь, что грудь разорвёт надсадный, мучительный кашель. Она оглядела палату — просторную, светлую, с большим телевизором на стене и вазой, доверху наполненной фруктами. Дверь бесшумно приоткрылась, и в палату вошёл Денис. Выглядел он свежим и отдохнувшим, гладко выбритым, в мягком светлом джемпере, отчего казался моложе и добрее.
— О, — довольно улыбнулся он, заметив её открытые глаза. — Смотрю, глаза уже ясные, и румянец появился. Значит, жить будем?
— Будем, Дениска, — отозвалась она, и голос её, хоть и слабый, звучал уже по-настоящему, по-живому. — Спасибо тебе огромное за всё, спасибо.
Он досадливо поморщился, словно от неприятного звука, и, придвинув стул поближе к кровати, сел.
— Да бросьте вы, Вера Ивановна, — мягко, но настойчиво перебил он. — Это я у вас в неоплатном долгу. Если бы не тот платок…
Он порылся в пакете, стоявшем на полу, и извлёк оттуда тот самый пуховый платок — теперь чистый, пушистый, пахнущий не больничными дезинфекторами, а дорогим кондиционером для белья, и бережно, словно драгоценность, укрыл им её ноги.
— Я его в химчистку отдал, — пояснил он. — Теперь как новенький, правда?
Вера Ивановна провела ладонью по мягкой серой шерсти. К горлу подкатил комок, но она с усилием сглотнула слёзы — плакать при нём, при этом сильном, уверенном мужчине, было бы неловко.
— Наверное, здесь очень дорого, Денис? — робко спросила она, обводя взглядом роскошную палату. — У меня пенсия только десятого, да и карточку Галя забрала…
— И думать забудьте о деньгах, — жёстко, но беззлобно оборвал её Денис. — Считайте, что это моя инвестиция в собственную карму. Ваша задача сейчас — просто есть, спать и дышать поглубже.
Дни потянулись один за другим, наполненные покоем и выздоровлением. Каждый вечер, словно на службу, в палату приходил Денис. Поначалу Вера Ивановна чувствовала себя неловко: что о ней подумают медсёстры и врачи? Молодой, успешный мужчина тратит своё время на какую-то старую, больную женщину… Однако персонал, вопреки её опасениям, смотрел на них с искренним умилением. Санитарка Любочка как-то раз, проходя мимо, шепнула ей по секрету:
— Счастливая вы, Вера Ивановна, с таким сыном! Глаз с вас не спускает, всё переживает. У нас тут и депутаты лежат, и бизнесмены, — к ним раз в неделю заглянут, и то хорошо. А ваш — каждый вечер как штык.
Это слово — «сын» — больно кольнуло Веру Ивановну в самое сердце и застряло там тёплой, сладкой занозой.
Они подолгу разговаривали. Обычно сдержанный и даже немного циничный в делах, Денис здесь, в палате, вдруг становился другим — открытым, доверчивым. Он рассказывал о своих стройках, о нелепых капризах заказчиков, о том, как выматывает фальшь и показуха светских мероприятий.
— Знаете, я свою маму совсем не помню, — как-то вечером признался он, ловко очищая для неё мандарин. За окном, в свете фонаря, густо валил снег, в палате было тихо и уютно. — Она сгорела за полгода, мне тогда семь было. Отец — он мужик хороший, но после её смерти совсем ушёл в работу, чтобы с ума не сойти. А я рос то с няньками, то в интернатах. Всё у меня было: игрушки, шмотки, поездки за границу, — а вот такого, знаете… чтоб кто-то шарфом укутал и сказал: «Потерпи, сынок, всё будет хорошо», — этого не было никогда.
Он протянул ей дольку мандарина, и Вера Ивановна вдруг ясно увидела в его глазах того самого замёрзшего, потерянного мальчика, которого нашла на скамейке в парке.
— Ты хороший, Денис, — тихо, но твёрдо сказала она. — Просто ты очень замёрз. Внутри, в душе, замёрз.
— Уже отогреваюсь, — он грустно улыбнулся. — Благодаря вам, Вера Ивановна.
И она рассказывала ему — о муже Пете, о работе в больнице в лихие девяностые, когда зарплату выдавали спиртом и перевязочными материалами, о Гале… но о дочери говорить всегда замолкала, и в глазах появлялась глухая, застарелая боль.
Её старенький кнопочный телефон, который Денис предусмотрительно зарядил и положил на тумбочку, упорно молчал. Чёрный экран казался немым укором, напоминанием о том, что там, за стенами клиники, у неё есть дочь, которой, судя по всему, нет до неё никакого дела. Прошло три недели, но Галя так и не позвонила ни разу. Вера Ивановна иногда брала телефон, проверяла уровень сигнала, надеясь, что просто где-то пропадает сеть. Но индикатор всегда показывал полные антенны. Пустота была не в эфире — она была в сердцах.
Однажды вечером Денис застал её за этим занятием — она сидела, уставившись на чёрный экран, и по щекам её текли слёзы. Он не стал говорить пустых утешительных слов. Молча подошёл, осторожно забрал у неё телефон и убрал его в ящик тумбочки.
— Не нужно её ждать, Вера Ивановна, — твёрдо, но мягко произнёс он, присаживаясь рядом. — Поверьте, я знаю, о чём говорю: ждать и надеяться на тех, кому на тебя наплевать — это слишком больно. Иногда родная кровь — это совсем не те, кто записан в паспорте, а те, кто оказывается рядом в самую трудную минуту.
— Но она же дочь мне, Денис! — в отчаянии прошептала Вера. — Я её вынянчила, ночей не спала, из последних сил тянула…
— Вы вырастили, — возразил он. — Всё, что могли, вы ей отдали. Теперь её черёд быть человеком. А не справляется — значит, это её проблемы, а не ваши.
Слова его звучали жёстко, почти жестоко, но Вера Ивановна чувствовала: эта жестокость — целебная, как скальпель, которым хирург вскрывает гнойник, чтобы дать ране зажить.
В конце третьей недели в палату заглянул лечащий врач — импозантный седовласый доктор Лев Борисович — и, довольно улыбаясь, объявил, что пациентка может готовиться к выписке.
— Лёгкие чистые, анализы такие, что хоть сейчас в космос отправляй, — резюмировал он, бегло просмотрев свежие снимки. — Однако, Вера Ивановна, иммунитет у вас сейчас, мягко говоря, ослаблен. Любой сквозняк, любое волнение — и мы вернёмся к тому, с чего начинали. Домой я вас отпускать опасаюсь. Там у вас, как я понял из разговоров с Денисом Алексеевичем, климат неблагоприятный… во всех смыслах этого слова.
Вера Ивановна опустила глаза. Мысль о возвращении в ту квартиру, к зятю и дочери, приводила её в ужас — не физический, а моральный. Она уже представляла их недовольные лица, вечные упрёки в том, что она сбежала на «курорт», постоянную борьбу за каждый кусок хлеба.
— Так что же мне делать-то, доктор? — растерянно спросила она. — Идти мне, по сути, некуда.
— Почему же некуда? Есть, — раздался от двери знакомый голос.
В дверях уже стоял Денис, держа в руках какие-то бумаги.
— Доктор, выписка готова? — с ходу спросил он.
— Да, можете забирать свою пациентку, — кивнул Лев Борисович.
— Вот и замечательно, — Денис довольно улыбнулся и перевёл взгляд на Веру. — Собирайтесь, Вера Ивановна. Мы с вами едем в отпуск.
— В какой ещё отпуск? — растерялась она, нервно теребя край одеяла. — Мне бы на работу устроиться… ну, хоть санитаркой в какую-нибудь больницу…
— Работа — не волк, в лес не убежит, — усмехнулся Денис. — Я тут путёвку вам приобрёл. Место замечательное, называется «Сосновый бор». Это даже не санаторий в обычном понимании, а, скажем так, самое настоящее место силы. Там воздух — ложкой есть можно. Лес вековой, тишина, и библиотека, говорят, отличная.
— Да ты что, Денис! — всплеснула руками Вера Ивановна. — Это ж, наверное, бешеных денег стоит! Я не могу, неудобно же…
Он подошёл к кровати, сел на край и бережно взял её сухие, морщинистые руки в свои ладони.
— Мама Вера, — мягко, но настойчиво произнёс он, заглядывая ей в глаза, — очень вас прошу, не обижайте меня отказом. Мне самому нужно, чтобы вы были здоровы и счастливы. Для себя нужно, понимаете?
Она долго смотрела в его серые, сейчас такие родные глаза и вдруг ясно поняла: он не врёт. Ему и правда это нужно — заботиться о ком-то, быть кому-то нужным. Спасая её, он спасал и себя — от того ледяного холода, что давно поселился в его душе.
— Хорошо, Денис, — выдохнула она, чувствуя, как от этих слов на душе становится тепло и спокойно. — Только смотри, чтобы библиотека там и правда была. Читать хочу — сил нет, за три недели соскучилась по книгам.
— Есть, есть, — рассмеялся он в ответ. — Там вообще всё есть. Даже зимний сад с живыми орхидеями. Так что собирайтесь, завтра выезжаем.
Выписывались на следующее утро, и день выдался на удивление погожим — морозным, солнечным, с синим-пресиним небом, какое бывает только в самом конце февраля, когда зима уже начинает потихоньку сдавать свои позиции. Вера Ивановна вышла на крыльцо клиники в новом пуховике нежно-сиреневого цвета, который Денис привёз ещё вчера вечером, даже не спросив размера — просто купил на глаз, и, к его собственной радости, не прогадал.
— То старое пальто, Вера Ивановна, уж вы простите меня великодушно, — сказал он, застёгивая на ней молнию и оглядывая обновку со всех сторон. — Я его выбросил. Там моль, похоже, завелась, да и вид совсем непрезентабельный был. А это, между прочим, пух и перо, самые лучшие. Носите на здоровье.
Морозный воздух обжёг лицо, но показался ей сладким, как парное молоко. Февраль кончался, и в воздухе, ещё по-настоящему холодном и даже колючем, уже явственно ощущалось приближение весны — тонкое, едва уловимое, как дуновение, но оно было здесь, в этом прозрачном, звенящем просторе.
Денис галантно распахнул перед ней дверь своего огромного чёрного внедорожника, блестящего на солнце так, что глазам было больно.
— Прошу вас, сударыня, карета подана, — с шутливым поклоном произнёс он, помогая ей забраться на высокое, подогреваемое сиденье.
— А куда мы едем-то, Дениска? — спросила она, с любопытством оглядывая роскошный салон, пахнущий кожей и чем-то неуловимо дорогим.
— Далеко, можно сказать. Километров пятьдесят, не больше, час езды от силы, — ответил он, садясь за руль и уверенно, одним движением, выруливая на трассу. — Санаторий «Сосновый бор». Ведомственный, закрытого типа, для своих. Там главврач — мировой мужик, я вам скажу. С виду строгий, даже суровый, но на самом деле справедливый и душевный. Уверен, вам там понравится.
Машина мягко, почти неслышно шуршала шинами по свежерасчищенному шоссе, унося их всё дальше от серого, унылого города, от предательства родных людей, от той страшной ледяной скамейки. За окном, словно в бесконечном кино, проплывали заснеженные ели — высокие, стройные, похожие на невест в подвенечных платьях. Вера Ивановна прильнула к стеклу, и на душе у неё, впервые за многие годы, разлилось странное, давно забытое чувство — настоящий, глубокий покой. Она понятия не имела, что ждёт её в этом загадочном «Сосновом бору», но знала твёрдо и отчётливо, как никогда в жизни: больше никто и никогда не выгонит её в ледяную ночь. Рядом с ней, за рулём, сидел сын. Пусть не родной по крови, но ставший за эти дни роднее всех кровных родственников, вместе взятых.
— Денис, — вдруг спросила она, не отрывая взгляда от проплывающих за окном пейзажей. — А главврач этот… как хоть его зовут?
— Борис Сергеевич, — спокойно ответил Денис, сосредоточенно вглядываясь в дорогу. — Воронцов его фамилия. Мой отец. Только вы, пожалуйста, не пугайтесь заранее. Он с виду только такой грозный, а внутри… ну, в общем, сами всё увидите и поймёте. У него самого, знаете, судьба не сахар была.
Сердце Веры Ивановны отчего-то пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как у пойманной птицы. Борис… такое простое, обычное имя. Сколько их, Борисов, на белом свете? Но почему-то в груди защемило, и перед глазами встало совсем другое лицо — молодое, смешливое, с озорными искрами в тёмных глазах. Она усилием воли отогнала эти мысли прочь. Глупости, мало ли на свете однофамильцев и совпадений.
Вера Ивановна прижалась лбом к прохладному стеклу автомобиля. Внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный комок — страх, неуверенность и какое-то странное, щемящее предчувствие перемешались в душе. Денис вёл машину спокойно и уверенно, изредка бросая на неё быстрые, ободряющие взгляды. В своём дорогом пуховике, с уложенными волосами, он казался ей сейчас сказочным принцем, спасающим старую, никому не нужную Золушку. Только вот хрустальная туфелька давно потерялась где-то по дороге, а карета — чёрный, блестящий, как смоль, внедорожник — уносила её в полную неизвестность.
— Всё, почти приехали, — сообщил Денис, кивая в сторону показавшихся впереди кованых ворот с затейливыми вензелями. — Вера Ивановна, вы как себя чувствуете? Дышится легко?
— Дышу, Дениска, дышу, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем было на душе. — Только вот боязно мне, признаться. Куда я, старая, в такие палаты? Там, небось, одни министры да депутаты всякие лечатся.
— Министры тоже люди, Вера Ивановна, — усмехнулся Денис, заезжая на территорию. — У них тоже спины болят и давление скачет. А вы теперь — мой личный, самый главный VIP-пациент. Привыкайте потихоньку к хорошей жизни.
Продолжение :