Окрестность раскинулась перед ним — хмурая, осенняя, укутанная туманом, словно саваном. Денис Давыдов, сидя в седле, вглядывался в смутные очертания деревушки, имя которой уже стёрлось из памяти. В груди клокотала смесь гордости и досады: расчёт его оказался верен, но покушение графа Орлова‑Денисова не принесло тому ожидаемой пользы. Граф, словно загнанный зверь, вынужден был вернуться на прежний путь.
«Если б партия моя была сильнее, — думал Давыдов, — дорого бы ты заплатил за усмешку свою, граф, и долго бы помнил залёт к Соловьёву…» В эти дни он открыл отряд генерала Ожеро в Ляхове — и мог бы совершить то же, что и под командой графа.
26‑го числа, на марше к Дубовищам, авангард его бросился в погоню за конными французами. Вечернее время и туманная погода не позволили ясно рассмотреть числа неприятеля. Давыдов стянул полки, велел взять дротики наперевес и пошёл рысью вслед за авангардом.
Едва вступив в деревушку, он увидел нескольких своих казаков, ведущих к нему французских лейб‑жандармов (Gendarmes d’elite). Те объявили о корпусе Бараге‑Дильера, расположенном между Смоленском и Ельнею, и требовали свободы, ссылаясь на то, что дело их — не сражаться, а сохранять порядок в армии.
— Вы вооружены, вы французы, и вы в России; следовательно, молчите и повинуйтесь! — отрезал Давыдов.
Пленных обезоружили, приставили к ним стражу и приказали при первом удобном случае отослать в главную квартиру. Уже смеркалось — расставили посты и остановились на ночлег.
Спустя час к Давыдову присоединились Сеславин и Фигнер. О последнем Денис давно слышал как о человеке варварских наклонностей, но не мог поверить, что жестокость его простирается до убийства безоружных врагов — особенно теперь, когда обстоятельства отечества стали исправляться, и, казалось, никакое низкое чувство не имело места в сердцах, исполненных радости.
Фигнер, узнав о пленных, бросился просить Давыдова позволить растерзать их новым казакам, «ещё не натравленным». Денис ощутил острую боль от противоречия между прекрасными чертами лица Фигнера и словами, сорвавшимися с его губ. Вспомнив, однако, о военных дарованиях товарища — отважности, предприимчивости, деятельности — он с сожалением произнёс:
— Не лишай меня, Александр Самойлович, заблуждения. Оставь меня думать, что великодушие есть душа твоих дарований; без него они — вред, а не польза. А как русскому, мне бы хотелось, чтобы у нас полезных людей было побольше.
— Разве ты не расстреливаешь? — спросил Фигнер.
— Да, — отвечал Давыдов, — расстрелял двух изменников отечеству, из коих один был грабитель храма божия.
— Ты, верно, расстреливал и пленных?
— Боже меня сохрани! Хоть вели тайно разведать у казаков моих.
— Ну, так походим вместе, — настаивал Фигнер, — тогда ты покинешь все предрассудки.
— Если солдатская честь и сострадание к несчастию — предрассудки, то их предпочитаю твоему рассудку! — твёрдо ответил Давыдов. — Я прощаю смертоубийству, коему причина — заблуждение сердца огненного… Но презираю убийцу по расчётам или по врождённой склонности к разрушению.
Они замолчали. Опасаясь, что Фигнер может похитить пленных ночью, Давыдов вышел из избы под предлогом отдавать приказания, удвоил стражу, поручил сохранение пленных на ответственность урядника и рано поутру отослал их в главную квартиру.
Мысли его вновь обратились к Фигнеру — странному человеку, проложившему кровавый путь среди людей, как метеор всеразрушающий. «В чём причина алчности его к смертоубийству? — размышлял Давыдов. — Ещё если бы он обращался к оному в критических обстоятельствах… Но он предавал смерти пленных уже после того, как опасность миновала». Такое поведение вредило даже макиавеллическим расчётам Фигнера: истребляя «живые грамоты» своих подвигов, он вызывал сомнения в правдивости донесений. Вскоре это лишило его лучших офицеров — они не желали быть свидетелями бесполезных кровопролитий и оставили Фигнера с одним лишь Шиановым, унтер‑офицером Ахтырского гусарского полка, кровожадным и невежественным, надеявшимся получить царство небесное за истребление неприятеля любым способом.
В ночь вернулись разъездные, посланные к селу Ляхову. Они уведомили, что в Ляхове и Язвине находятся два сильных неприятельских отряда. Пленный подтвердил: в Ляхове стоит генерал Ожеро с двумя тысячами пехоты и частью кавалерии.
Решено было атаковать Ляхово. Но силы были невелики: всего тысяча двести человек разного сбора конницы, восемьдесят егерей 20‑го егерского полка и четыре орудия. Давыдов предложил пригласить на удар графа Орлова‑Денисова, чья партия состояла из шести полков казачьих и Нежинского драгунского полка.
Он послал графу письмо:
«По встрече и разлуке нашей я приметил, граф, что вы считаете меня непримиримым врагом всякого начальства; кто без властолюбия? И я, при малых дарованиях моих, более люблю быть первым, нежели вторым, а ещё менее четвёртым. Но властолюбие моё простирается до черты общей пользы. Вот пример вам: я открыл в селе Ляхове неприятеля, Сеславин, Фигнер и я соединились. Мы готовы драться. Но дело не в драке, а в успехе. Нас не более тысячи двухсот человек, а французов две тысячи и ещё свежих. Поспешите к нам в Белкино, возьмите нас под своё начальство — и ура! С богом!»
27‑го числа Давыдов получил ответ графа: тот советовал дождаться прибытия трёх полков, которые должны были подойти через два часа.
Утром 28‑го числа Давыдов, Фигнер и Сеславин приехали в деревушку верстах в двух от Белкина. Вдали виднелось Ляхово, вокруг села — биваки. Вскоре заметили неприятельских фуражиров — сорок человек, беспечно направлявшихся к Таращину. Чеченский послал в тыл им сотню казаков. Фуражиры заметили опасность слишком поздно: часть спаслась бегством, большинство сдалось в плен, включая адъютанта генерала Ожеро. Они подтвердили сведения о корпусе Бараге‑Дильера и отряде Ожеро.
Вскоре подошла партия Давыдова, явился и граф Орлов‑Денисов на лихом коне с вестовыми гвардейскими казаками. Он сообщил, что три полка прибыли, вся его партия подходит. Обсудили план атаки. Граф обратился к Фигнеру и Сеславину:
— Я надеюсь, господа, что вы нас поддержите.
Давыдов опередил их ответ:
— Я за них отвечаю, граф; не русским — выдавать русских.
Сеславин согласился от всего сердца, Фигнер — с некоторою ужимкой. Один любил опасности как стихию, другой не боялся их, но искал в них собственной пользы без раздела её с другими.
Час спустя все партии соединились, кроме восьмидесяти егерей Сеславина. Давыдову поручили вести передовые войска. Он велел выбрать в стрелки казаков, имевших ружья, и двинулся к Ляхову, следуемый всеми отрядами. Туман рассеивался, открывая дорогу, полную опасностей и славы, — дорогу, которую он выбрал, веря в честь, долг и силу русского оружия.
Денис Давыдов: бой под Ляховом и горькая цена победы
Туман раннего утра медленно таял над полем, обнажая следы вчерашнего сражения. Денис Давыдов, сидя в седле, вглядывался в дорогу, по которой нескончаемой вереницей шли обезоруженные французские солдаты. Ляхово, ещё недавно пылавшее в отблесках пожара, теперь дымилось чёрными остовами изб. Мороз крепчал, и пар от дыхания лошадей смешивался с остатками дыма, создавая причудливую дымку над полем битвы.
Направление их отряда было наперерез Смоленской дороге — чтобы окончательно преградить отряду Ожеро путь к отступлению к Бараге‑Дильеру, занимавшему Долгомостье. Как только войска начали вытягиваться к Ляхову, в селе поднялось смятение: застучали барабаны, колонны становились в ружьё, стрелки выбегали из‑за изб навстречу русским.
Давыдов спешил казаков и завязал дело. Полк Попова 13‑го и партизанскую команду он развернул на левом фланге спешенных казаков — чтобы закрыть движение своих войск. Чеченского с его полком послал на Ельненскую дорогу: нужно было пресечь сообщение с Ясминым, где стоял другой неприятельский отряд. И мера эта оправдала себя.
Сеславин прискакал с орудиями к стрелкам Давыдова, открыл огонь по колоннам неприятеля, выходившим из Ляхова, и продвинул гусар для прикрытия стрелков и орудий. Партии Сеславина и Фигнера построились позади этого прикрытия. Граф Орлов‑Денисов расположил свой отряд на правом фланге, послал разъезды по дороге в Долгомостье.
Неприятель, несмотря на пушечные выстрелы, продолжал выходить из села, усиливал стрелков, занимавших болотистый лес у села, и напирал главными силами на правый фланг русских. Сеславин сменил пеших казаков Давыдова прибывшими егерями и приказал ахтырским гусарам под командой ротмистра Горскина ударить на неприятельскую конницу, угрожавшую стрелкам. Горскин атаковал, опрокинул конницу и вогнал её в лес — уже обнажённый от листьев, неспособный к укрытию пехоты, поддерживавшей конницу огнём.
Стрелки бросились за Горскиным, начали очищать лес. Неприятельские стрелки, в свою очередь, потянулись из леса чистым полем к правому флангу своего отряда. В этот миг поручик Лизогуб из Литовского уланского полка, воспользовавшись их смятением, рассыпал уланов и ударил.
Давыдов в это время проезжал вдоль линии с правого на левый фланг и стал свидетелем одного случая. Один из уланов гнался с саблей за французским егерем. Каждый раз, когда егерь прицеливался, улан отъезжал прочь, а затем снова бросался в погоню. Заметив это, Давыдов крикнул:
— Улан, стыдно!
Улан, не ответив ни слова, поворотил лошадь, выдержал выстрел французского егеря, бросился на него и рассек ему голову. Подъехав к Давыдову, он спросил:
— Теперь довольны ли, ваше высокоблагородие?
В ту же секунду он охнул: бешеная пуля перебила ему правую ногу. Странность была в том, что этот улан, получивший за подвиг Георгиевский знак, не мог носить его — он был бердичевский еврей, завербованный в уланы. Случай этот подтверждал мысль: нет такого рода людей, который не причастен честолюбию и не способен к военной службе.
На левом фланге Давыдову представили взятого в плен кривого гусарского ротмистра (имя его он забыл), посланного в Ясмино с вестью о том, что ляховский отряд атакован и нуждается в помощи. Чеченский донёс, что прогнал неприятельскую кавалерию обратно в село и полностью пресёк путь к Ясмину. Он спрашивал разрешения, что делать с сотней пехоты, засевшей в сараях неподалёку от села и продолжавшей отстреливаться.
— Жги сараи, — исчадье чингисханово, — сжечь и сараи, и французов, — приказал Давыдов.
Тем временем граф Орлов‑Денисов узнал, что двухтысячная колонна спешит по дороге от Долгомостья в тыл русским отрядам, а его наблюдательные войска поспешно отступают. Граф оставил их продолжать бой с Ожеро, взял свой отряд и бросился навстречу кирасирам. Он встретил их неподалёку, атаковал, рассеял и, отрядив полковника Быхалова преследовать противника к Долгомостью, вернулся под Ляхово.
Вечерело. Ляхово в разных местах горело, стрельба не утихала. Давыдов понимал: если бы Ожеро при наступлении ночи свернул войска в колонну, заключил в середину тяжести отряда и двинулся большой дорогой к Долгомостью и Смоленску, все их усилия оказались бы тщетны. Им оставалось бы лишь конвоировать его до соединения с корпусом Бараге‑Дильера и откланяться.
Но вместо этого они услышали барабанный бой впереди стрелковой линии и увидели парламентера. Давыдов как раз ставил на левом фланге орудие, присланное Сеславиным, и готовился стрелять картечью по густой колонне, подошедшей к флангу. Граф Орлов‑Денисов велел прекратить огонь и передать это Чеченскому: Фигнер уже отправился парламентером к Ожеро в Ляхово.
Переговоры длились не более часа. Итог их — сдача двух тысяч рядовых, шестидесяти офицеров и одного генерала в плен.
Ночь наступила, мороз усилился. Русские войска стояли верхом по обеим сторонам дороги, наблюдая за проходящими французами, освещёнными отблесками пожара. Французы не умолкали: ругали мороз, своего генерала, Россию, русских. Но слова Фигнера «Filez, filez» заглушали их речи. Наконец Ляхово очистилось. Пленных отвели в ближнюю деревню (имя её Давыдов забыл), туда же прибыли и русские.
Здесь они забыли слова Кесаря: «Что не доделано, то не сделано». Вместо того чтобы немедленно идти на Бараге‑Дильера, встревоженного разбитием кирасиров, или атаковать отряд в Ясмине, все улеглись спать. Проснувшись в четыре утра, задумали писать реляцию. Она, словно в наказание за лень, пошла на пользу не им, а Фигнеру. Тот взял на себя доставку пленных в главную квартиру и убедил светлейшего, что именно он — единственный виновник победы. В награду Фигнер получил позволение везти известие о победе к государю императору и немедленно отправился.
После этого нетрудно было догадаться, в чью славу представили дело. Сам светлейший собственноручно прибавил:
«Победа сия тем более знаменита, что в первый раз в продолжение нынешней кампании неприятельский корпус положил пред нами оружие».
29‑го числа партия Давыдова прибыла в Долгомостье и в тот же день двинулась к Смоленску. Он направил поиск между Ельненской и Мстиславской дорогами — между корпусами Жюно и Понятовского, которые на следующий день должны были выступить в Манчино и Червонное. Этот поиск принёс шесть офицеров, сто девяносто шесть артиллеристов без орудий и до двухсот голов скота, использовавшегося для перевозки обозов. Но дело было не в добыче.
Замысел Давыдова выходил за рамки обычных партизанских действий. Он хотел своими глазами увидеть расположение неприятельской армии и определить её дальнейшие намерения. Он полагал, что французы пойдут правым берегом Днепра на Катань, а не левым — на Красный. Один взгляд на карту показывал выгоду первого пути и опасность второго при движении русской армии к Красному.
Давыдов оглянулся на уходящее солнце, на усталых солдат, на дымящиеся развалины Ляхова. Победа была одержана, но вкус её оказался горьким. Честь, добытая в бою, могла быть украдена на бумаге, а слава — присвоена тем, кто умел лучше говорить, а не действовать. Но он знал: правда — в сердцах тех, кто был там, в дыму и огне, кто шёл в атаку, кто рисковал жизнью ради отечества. И эта правда, пусть не записанная в реляциях, останется с ними навсегда.
Все части про Дениса Давыдова читайте в этой подборке: https://dzen.ru/suite/7746a24e-6538-48a0-a88f-d8efe06b85ae