Марина услышала эти слова и не сразу поняла, что они относятся к ней. Свекровь сидела напротив, помешивала чай серебряной ложечкой. Той самой, из набора, который Марина подарила ей на юбилей и смотрела куда-то мимо, в окно.
— Мне нужно сдать квартиру, в которой вы живёте — повторила Галина Петровна. — Это же моя квартира.
— Подождите... Что?
— Что слышала. Я нашла жильцов. Хорошие люди, семейная пара. Готовы платить сорок тысяч в месяц. Мне эти деньги очень нужны.
Марина поставила чашку на стол. Она просто не могла поверить в то, что происходит. Восемь лет она жила в этой двушке. Восемь лет. С тех самых пор, как они с Костей поженились, и Галина Петровна сама — сама! — сказала: «Живите, дети, квартира ваша».
— Галина Петровна, но мы же договаривались...
— Мы ни о чём не договаривались. Я разрешила вам пожить. Вы пожили. Теперь обстоятельства изменились.
Обстоятельства. Какое удобное слово.
Марина посмотрела на свекровь. Галина Петровна выглядела безупречно, как всегда. Шестьдесят три года, а ни одной морщинки — ботокс, массажист, бассейн три раза в неделю. Маникюр, как из журнала. И вот эта женщина, собиралась выставить на улицу невестку с ребёнком ради сорока тысяч в месяц.
— А Костя знает? — тихо спросила Марина.
Что-то мелькнуло в глазах свекрови. Тень. Секунда и снова невозмутимость.
— Костя — взрослый мужчина. Он разберётся.
Костя не разобрался. Костя вообще не понял, о чём речь, когда Марина позвонила ему вечером.
— Мам сказала, что? — переспросил он. — Нет, ты что-то не так поняла. Она не могла такое сказать.
— Костя, я не глухая. И не сумасшедшая. Она сказала — освободить квартиру. Нашла жильцов.
— Да ладно тебе. Наверное, пошутила.
— Она не шутила.
Тишина в трубке. Марина слышала, как на заднем фоне что-то звякнуло — видимо, Костя положил вилку. Он ужинал. Там, в Новосибирске, куда его отправили на три месяца — проект, командировка, «потерпи немного, Маринка». Она терпела уже полтора месяца.
— Ладно, я ей позвоню — наконец сказал он. — Разберусь. Не переживай.
— Костя, у нас Лёшка в третий класс пошёл. Школа рядом. И куда нам идти…
— Я сказал — разберусь.
Он разберётся. Его любимая фраза. Он всегда так говорил и про текущий кран, и про родительское собрание, и про отпуск, который они не могли спланировать третий год подряд. «Разберусь» — это значило «давай потом».
«Потом» не было никогда.
Марина задумалась, а ведь она ни разу за эти восемь лет не разговаривала со свекровью по душам. Да были общие праздники, совместные поездки на дачу, подарки. А разговоров по душам за чаем не было. Были разговоры о Косте, о Лёшке, о даче, о погоде. Но ни разу — ни разу за восемь лет Галина Петровна не спросила Марину, как она себя чувствует. Что у неё на душе. Чего она хочет.
Марина пошла готовить ужин. Лёшка делал уроки в своей комнате. В своей комнате, которая скоро станет чужой.
— Мам, а что такое «ипотека»? — крикнул он из-за стены.
У Марины что-то сжалось внутри.
— Это когда берёшь деньги у банка, чтобы купить квартиру — ответила она ровным голосом. — А потом долго возвращаешь.
— Долго — это сколько?
— Лет двадцать.
— Ого! Это ж я уже старый буду!
Она улыбнулась. А потом отвернулась к плите.
— А почему ты спрашиваешь про ипотеку?
— Я слышал бабуля говорила…
— Понятно.
***
Костя позвонил матери. Потом вечером перезвонил Марине. Голос виноватый, растерянный.
— Марина, тут такое дело...
— Она не передумала.
— Нет. Говорит, ей деньги нужны. Говорит, она на пенсии, а расходы растут.
— Костя, у твоей матери трёхкомнатная квартира в центре, дача и вклад в банке. Какие расходы?
— Ну... Она так говорит.
— А ты что говоришь?
Пауза. Длинная, тягучая, как карамель. И такая же липкая.
— Я думаю — может, нам пока к твоей маме переехать? Временно. А я вернусь, и мы что-нибудь придумаем.
К маме. К маме, которая живёт в однушке. Тридцать два квадратных метра. Мама, Марина и Лёшка — в тридцати двух метрах. Ещё Костя сам приедет. Замечательный план.
— Ты серьёзно? — Марина не кричала. Она давно научилась не кричать. Крик — это энергия, а энергию нужно беречь.
— Ну а что делать? Мама говорит не хочу скандала. Говорит просто освободите квартиру, и всё. По-хорошему.
По-хорошему. Выкинуть невестку с внуком — это «по-хорошему».
— Костя, ты на чьей стороне?
— Марин, ну при чём тут стороны...
— При том. При всём.
Она повесила трубку. Первый раз в жизни — просто нажала «отбой» посреди разговора. И удивилась тому, как легко это было.
Следующие три дня Марина ходила как в тумане. Работала. А она была бухгалтером в небольшой строительной фирме. Забирала Лёшку из школы, готовила, стирала, гладила. Всё как обычно. Только по ночам, когда сын засыпал, она садилась на кухне и смотрела в темноту за окном.
Она понимала: дело не в деньгах. Галина Петровна могла бы просто попросить, и Марина с Костей стали бы платить ей эти сорок тысяч. Нашли бы. Как-нибудь. Но свекровь не попросила. Она хотела, чтобы Марина ушла. Именно ушла. Вопрос — почему.
Ответ пришёл оттуда, откуда Марина не ждала.
В пятницу она задержалась на работе. Допоздна сверяла отчёты, потом спустилась в фойе и увидела Свету. Светлана Игнатьева, старая подруга Галины Петровны. Они когда-то вместе работали в проектном институте. Света заходила в соседний офис — забирала какие-то документы и столкнулась с Мариной у лифта.
— Мариночка! Господи, сто лет тебя не видела! Как вы? Как Лёшенька?
— Спасибо, всё хорошо — автоматически ответила Марина.
— А Костя? Галя говорила, он в командировке?
— Да, в Новосибирске.
Света замялась. Посмотрела на Марину как-то странно снизу-вверх, хотя была выше ростом.
— Слушай... Ты только не обижайся. Я, может, не в своё дело лезу. Но Галя мне звонила на той неделе. И такое рассказала...
У Марины ёкнуло сердце.
— Что рассказала?
— Ну... что Костя... Что у Кости в Новосибирске... Ну, ты понимаешь.
Марина не понимала. Вернее, не хотела понимать. Но Света уже не могла остановиться.
— Женщина у него там. Галя говорит — серьёзно. Не просто так. И что он собирается... Ну, в общем...
— Что он собирается? — Марина услышала свой голос как будто со стороны. Ровный. Спокойный. Чужой.
— Переехать к ней. Насовсем. Галя поэтому и квартиру... Ну, она считает, что тебе незачем в ней оставаться. Раз всё равно...
Света осеклась. Видимо, увидела что-то в глазах Марины.
— Мариночка, прости. Может, я зря... Может, Галя придумала. Она ж может.
— Может — сказала Марина. — Спасибо, Света. Мне пора.
Она вышла на улицу, дошла до машины, села за руль. И сидела так минут двадцать, не включая зажигание. За окном моросил октябрьский дождь. Капли ползли по стеклу — медленно, неровно, и каждая оставляла свой след.
Потом она набрала Костю.
— Привет, Маринка. Как дела?
— Кто она?
Тишина. Мёртвая, абсолютная. Даже дыхания не слышно.
— Костя. Кто. Она.
— Ты о чём?
— Я о Новосибирске. О женщине. О том, что ты собрался переезжать. И о том, что твоя мать выкидывает нас из квартиры не потому, что ей нужны деньги, а потому, что ты уже всё решил. За меня. За Лёшку. За всех.
— Кто тебе сказал?
Он не стал отрицать. Не сказал «ты что, с ума сошла?», не сказал «да кто тебе наплёл?». Он спросил — кто сказал. И в этом «кто сказал» было всё.
— Неважно кто. Важно — это правда?
И тогда Костя заговорил. Сбивчиво, путано. Про то, что он не хотел по телефону. Что собирался приехать и поговорить нормально. Что это не то, что она думает. Что он запутался. Что Наташа… Она не такая, как Марина думает, она просто...
— Наташа — повторила Марина. — Понятно.
— Мариш, я приеду, мы поговорим...
— Нет, Костя. Мы уже поговорили.
Она выключила телефон. Включила зажигание. Дворники смахнули дождь со стекла, и мир снова стал чётким. Резким. Как будто кто-то навёл фокус.
Она не плакала. Ни в тот вечер, ни на следующий день, ни через неделю. Что-то в ней перегорело. Раз — и всё. Она больше не была женой, которая ждёт мужа из командировки. Она была женщиной, которую предали. Дважды — муж и свекровь. И теперь ей нужно было не плакать, а действовать.
Сначала квартира. Марина позвонила в агентство, объяснила ситуацию. Риелтор — молодая девушка по имени Алиса. Выслушала и сказала:
— Знаете, у меня есть один вариант. Двушка. Хозяйка — пожилая женщина, уехала к дочери в Питер на год. Ищет тихих, аккуратных жильцов. Цена адекватная.
Марина съездила, посмотрела. Квартира была старая, с высокими потолками и скрипучим паркетом. Но чистая, светлая, рядом был парк. Лёшке понравится.
— Беру — сказала Марина.
Потом — работа. Она зашла к директору, объяснила свою ситуацию и попросила прибавку. Впервые за четыре года. Директор — Виктор Семёнович, грузный мужчина с усталыми глазами, — посмотрел на неё долго и сказал:
— Давно пора было прийти. Сколько бы ты хотела?
Она назвала сумму. Он подумал. И согласился. Вот так просто. Четыре года она боялась попросить, а нужно было всего лишь открыть рот.
И наконец — Костя. Он звонил. Писал сообщения. Длинные, сумбурные, с кучей ошибок. «Маринка, я ошибся». «Марина, дай шанс». «Я всё объясню». Она не отвечала. Не из мести. Просто не знала, что сказать. Точнее не хотела говорить то, что он хотел услышать. А то, что хотела сказать она, не помещалось ни в какие сообщения.
Переезд случился через две недели. Марина собрала вещи — свои и Лёшкины. Удивительно, как мало их оказалось. Три чемодана, пять коробок. Восемь лет жизни — в трёх чемоданах.
Лёшка отнёсся к переезду на удивление спокойно.
— А в новой квартире интернет есть? — спросил он.
— Подключим.
— Тогда ладно.
Дети — они проще смотрят на мир. Есть интернет, значит, жить можно.
Когда Марина загружала последнюю коробку в машину, к подъезду подошла Галина Петровна. Видимо, решила убедиться лично, что всё идёт по плану.
— Марина, я хочу, чтобы ты знала, — начала она. — Я ничего против тебя не имею. Просто...
— Просто ваш сын нашёл другую женщину, и вы решили, что мне здесь больше не место. Я знаю, Галина Петровна. Можете не объяснять.
Свекровь побледнела. На секунду. Всего на секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. Или это был страх? Страх, что Марина устроит сцену? Но не дождётесь…
— Я оставила ключи на полке в прихожей — сказала Марина. —Всего доброго.
Она села в машину и уехала. Не оглядываясь. В зеркале заднего вида Галина Петровна стояла у подъезда, маленькая и неподвижная, как фигурка в архитектурном макете.
Прошёл месяц
Потом ещё один. Жизнь в этой квартире оказалась другой. Не лучше, не хуже, а именно другой. Марина впервые за много лет чувствовала, что здесь не было теней Кости — его чашки на полке, его тапочек у двери, его запаха одеколона. Здесь было пусто и чисто, как белый лист.
Лёшка освоился быстро. Новая школа оказалась недалеко от дома. Учительница — молодая и весёлая. Разные кружки. Он даже записался в секцию дзюдо и приходил вечерами потный, голодный, но довольный.
— Мам, а папа приедет на Новый год?
Марина замерла с тарелкой в руках.
— Не знаю, сынок. Может быть.
— А если не приедет?
— Тогда мы сами устроим праздник. Классный, с ёлкой до потолка.
— До потолка тут высокого! — обрадовался Лёшка. И побежал мерить потолок рулеткой.
Костя вернулся из Новосибирска в начале декабря. Не к Марине, а к матери. Позвонил, попросил о встрече. Марина согласилась. Не потому, что хотела его видеть, а потому, что нужно было расставить точки.
Они встретились в кафе. Костя очень волновался. Он вертел в руках салфетку, рвал её на мелкие кусочки и складывал горкой.
— Маринка, я всё испортил.
— Да.
— Мне нет оправдания.
— Нет.
— Но Лёшка...
— Лёшка — твой сын. Ты можешь видеть его, когда хочешь. Это не обсуждается.
Он поднял глаза. Красные, воспалённые.
— А мы?
— Нас больше нет, Костя. Ты сам это решил. И не сегодня. Сколько раз ты ездил в этот Новосибирск...
— Маринка... Я ушёл от Наташи. Ещё в ноябре. Это была ошибка. Огромная моя дурацкая ошибка.
Марина отпила кофе. Он был горький. Она не стала класть сахар.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она. — Не только Наташа… Но то, что ты позволил матери выставить нас из квартиры. Что ты даже не попытался нас защитить. Вот это — это не ошибка. Это твой выбор.
Костя молчал.
— Я хочу всё исправить — наконец сказал он.
— Некоторые вещи нельзя исправить. Можно только начать заново. Но не с того же места... Мне нужно идти.
Она допила кофе, оставила деньги на столе и вышла. На улице шёл снег. Первый в этом году. Крупный, мягкий, неторопливый. Марина подставила лицо и закрыла глаза. Холод коснулся щёк, лба, губ, как ладонь, осторожная и ласковая.
Ей было тридцать четыре года. У неё был сын, работа, съёмная квартира с высокими потолками и скрипучим паркетом. Ни мужа, ни своего жилья, ни уверенности в завтрашнем дне. И почему-то впервые за долгое время ей было спокойно.
Не хорошо. Не плохо. Просто спокойно. Как будто что-то тяжёлое, что она носила внутри годами, наконец отпустило. Растворилось в этом снеге, в этом воздухе, в этом городе, который жил своей жизнью и ни о чём её не спрашивал.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение:
«Марина, здравствуйте. Это Надежда Алексеевна, хозяйка вашей квартиры. Я приняла решение — продаю квартиру. Хочу предложить вам первой. С рассрочкой. Позвоните мне, когда будет удобно».
Марина прочитала дважды. Посмотрела на небо. Снег всё шёл.
Она набрала номер.
— Надежда Алексеевна? Здравствуйте. Мне удобно сейчас...
Квартира
Надежда Алексеевна оказалась из тех женщин, которые говорят тихо, но каждое слово на вес. Ей было семьдесят шесть. Голос в трубке мягкий, чуть надтреснутый, но ясный.
— Марина, я вам сейчас всё объясню. Дочка моя в Питере, внуки там. Я всё чаще ездила к ним. Моталась туда-сюда десять лет, а зачем? Решила перебираться окончательно. Квартиру продаю. Но мне важно было — кому.
— Я понимаю.
— Нет, вы не понимаете пока. Я сорок лет в этой квартире прожила. Муж там скончался. То есть — не в квартире, но вы понимаете. Он оттуда уехал в больницу и не вернулся. Мне важно, чтобы там жили хорошие люди. Я, когда ключи передавала через агентство — волновалась. А потом Алиса мне позвонила, рассказала про вас. Что вы одна с мальчиком. Что аккуратная. Что порядочная.
Марина молчала. В горле стоял ком.
— Я не богатый человек, Надежда Алексеевна. Вы должны это знать.
— А я и не прошу всё сразу. Я прошу по-честному. Рассрочка на три года. Без процентов. Цену я поставлю ниже рыночной, потому что мне не нужен максимум. Мне нужно спокойствие. Чтобы знать — там свои.
Свои. Чужая женщина, которую Марина видела один раз при подписании договора аренды — называла её «своей». А родная свекровь, с которой восемь лет за одним столом... Нет. Не надо сравнивать. Не сейчас.
— Я подумаю — сказала Марина. — Мне нужно посчитать.
— Конечно, деточка. Считайте. Я подожду.
Считать Марина умела. Всё-таки бухгалтер. Она села вечером за стол, открыла блокнот, бумажный, она всегда так делала, когда нужно было думать серьёзно, и начала писать цифры.
Зарплата. После прибавки стало полегче, но всё равно не космос. Накопления были. Небольшие, но были. Она откладывала последние три года. Тихо, упрямо, по чуть-чуть. Костя не знал. Никто не знал. Это была её подушка безопасности. Её тайна. И у мамы были кое-какие сбережения…
Сумма, которую назвала Надежда Алексеевна, была действительно ниже рынка. Значительно. Если разбить на три года — ежемесячный платёж получался серьёзным, но подъёмным. Впритык. Без ресторанов, без отпусков, без новой одежды. Но — подъёмным.
Марина смотрела на цифры и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не радость — рано для радости. Скорее азарт. Тот самый, когда стоишь на краю и понимаешь: или прыгаешь, или всю жизнь будешь смотреть вниз и жалеть.
— Мам, ты чего не спишь? — Лёшка стоял в дверях кухни, щурился от света. Пижама с динозаврами, волосы торчком.
— Считаю.
— Чего считаешь?
— Нашу новую жизнь.
Он подошёл, заглянул в блокнот. Увидел столбики цифр, нахмурился по-взрослому.
— Это много?
— Это достаточно — произнесла Марина и захлопнула блокнот. — Иди спать, завтра в школу.
— Мам, а мы тут останемся? В этой квартире?
— Может быть.
— Хорошо бы. Тут потолки высокие. И парк рядом.
Он ушёл. А Марина ещё долго сидела и смотрела на закрытый блокнот. Потом взяла ручку, открыла чистую страницу и написала одно слово: «Да».
Встреча с Надеждой Алексеевной была назначена через неделю. Она специально приехала из Питера. Они сидели на кухне на той самой кухне, которая могла стать Марининой, пили чай и разговаривали. Не о деньгах. О жизни.
Надежда Алексеевна рассказывала про мужа. Про то, как они купили эту квартиру в семьдесят девятом, как делали ремонт своими руками, как паркет этот клали вдвоём — неровно, криво, зато сами.
— Он скрипит — сказала она. — Потому что торопились. Лёша мой всё делал быстро. Говорил: «Надюша, жизнь коротка, не будем тратить её на шлифовку».
Марина вздрогнула.
— Вашего мужа звали Лёша?
— Алексей. Алексей Николаевич. А что?
— Моего сына зовут Лёша. Алексей.
Надежда Алексеевна замерла с чашкой в руках. Потом улыбнулась так, что морщинки у глаз собрались в лучики.
— Видите. Значит, правильная квартира.
Они обсудили условия. Всё оказалось именно так, как Надежда Алексеевна говорила по телефону. Первый взнос из накоплений. Остальное — ежемесячно, равными частями в течение трёх лет. Договор через нотариуса, всё официально.
— Только одно условие — сказала Надежда Алексеевна.
Марина напряглась.
— Паркет не меняйте. Пусть скрипит.
Она позвонила маме в тот же вечер.
— Мам, я всё-таки покупаю квартиру.
Тишина. Потом сдавленный звук. Мама плакала. Тихо, как она всегда плакала — прикрывая рот ладонью, чтобы не было слышно.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Просто рада за тебя.
— Мам, ну ты же не знаешь деталей ещё много.
— Мне не нужны детали. Я знаю тебя. Ты всё сделаешь правильно.
Марина хотела сказать что-то и не смогла. Потому что есть слова, после которых любые другие лишние.
А потом позвонил Костя.
Он звонил и раньше регулярно, раз в два-три дня. Разговоры были короткими. О Лёшке, когда забрать, куда сводить. Сухие, деловые. Но в этот раз голос у него был другой. Взвинченный.
— Марина, мне мать рассказала. Ты квартиру покупаешь?
Марина удивилась. Она никому не говорила. Только маме. И Алисе-риелтору, та помогала с документами. Откуда Галина Петровна...
— Откуда она знает?
— Не важно. Это правда?
— Правда.
— На какие деньги?
Марина почувствовала, как внутри что-то вспыхнуло. Маленький, горячий огонёк.
— На свои.
— У тебя нет таких денег.
— Костя, ты удивишься, но ты не знаешь обо мне всего.
— Марин, я просто... Я волнуюсь. Не хочу, чтобы тебя обманули.
— Спасибо за заботу. Как-нибудь справлюсь.
Пауза.
— Ты изменилась — сказал Костя.
— Нет. Просто перестала ждать, что кто-то решит за меня.
Она хотела повесить трубку, но Костя вдруг сказал быстро, скороговоркой, как будто боялся, что не успеет:
— Мать жалеет. Она мне сказала. Не прямо, но я понял. Она жалеет.
— О чём?
— Обо всём. О квартире. Обо мне. О том, что натворила.
— Костя, твоя мать — взрослый человек. Если она жалеет, то пусть скажет сама.
— Она не умеет.
— Значит, придётся научиться. Как и мне.
Декабрь перевалил через середину. Снег засыпал город. Зима полностью вступила в свои права.
Марина подписала договор с Надеждой Алексеевной. У нотариуса, всё чин по чину. Надежда Алексеевна пришла в красивом шерстяном платье, в брошке с бирюзой, и пахло от неё ландышами.
— Ну вот — сказала она, когда всё было подписано. — Теперь это ваш дом, Марина. Ваш и Алёши.
Она достала из сумочки маленький бумажный свёрток и протянула Марине.
— Что это?
— Откройте.
Внутри была ёлочная игрушка. Стеклянный шар, старый, советский, с нарисованной снежинкой. Краска кое-где облупилась, но снежинка всё ещё сияла.
— Это Лёши моего. Он каждый год первым вешал её на ёлку. Говорил — пока снежинка на месте, всё будет хорошо. Возьмите. Пусть теперь ваш Лёша вешает.
Марина сжала шар в ладонях. Стекло было холодным и гладким. И невесомым, как будто внутри не воздух, а что-то другое. Что-то, что нельзя назвать, но можно почувствовать.
— Спасибо — произнесла она. — За всё.
Новый год Марина встречала дома. В своём доме.
Ёлку поставили в гостиной — настоящую, пушистую, до потолка. Лёшка обвешал её гирляндами, мишурой и самодельными звёздами из фольги. А стеклянный шар со снежинкой повесил на самую верхнюю ветку — сам, со стула, на цыпочках.
— Мам, смотри! Как раз!
Марина смотрела. На ёлку, на сына, на окно, за которым мерцал вечерний парк. На паркет, который скрипел под ногами, и этот скрип был как голос, как душа этой квартиры.
Мама приехала к ним встречать Новый год, привезла тазик оливье и пирог с капустой. Суетилась на кухне, перекладывала тарелки, говорила без умолку — про соседку, про давление, про то, что Лёшка вырос и стал «копия дед».
— Мам, сядь уже — сказала Марина. — Всё готово.
Они сели за стол втроём. Мама, Марина, Лёшка. Маленький стол, три тарелки, бой курантов из старого телевизора. И этого было достаточно.
Без звонков. Без «разберусь». Без серебряных ложечек и кашемировых свитеров. Без извинений, которые приходят слишком поздно, и обещаний, которые не стоят воздуха, потраченного на их произнесение.
В половине первого, когда Лёшка уснул на диване в обнимку с котом — рыжим, бездомным, которого подобрали в ноябре и назвали Космос — Марина вышла на балкон. Город грохотал салютами. Небо полыхало красным, зелёным, золотым.
Телефон зазвонил. Марина посмотрела на экран.
— Алло?
— Марина... Это Галина Петровна.
Пауза. Где-то далеко ухнул залп салюта.
— С Новым годом — сказала свекровь. И голос у неё был такой, какого Марина не слышала никогда. Тонкий. Хрупкий. Как тот стеклянный шар на ёлке.
— С Новым годом, Галина Петровна.
— Я хотела сказать... Я была неправа. Во всём. Ты не заслуживала этого. Ни ты, ни Лёша. Я... Я испугалась. Костя сказал, что уходит, и я подумала, если ты останешься в квартире, то... Глупость. Я знаю. Но...
Марина молчала. Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что слушала. По-настоящему, может быть, впервые.
— Я не прошу прощения — продолжила Галина Петровна. —Знаю, что не заслуживаю. Просто хотела, чтобы ты знала.
— Я знаю — сказала Марина.
— Лёшу поцелуй от меня. Если можно.
— Можно. Он ваш внук. Это не изменится.
Свекровь что-то хотела добавить — Марина слышала, как она набирает воздух, но промолчала. А потом тихо сказала:
— Спасибо.
И положила трубку.
Марина стояла на балконе и смотрела, как последние искры салюта гаснут в тёмном небе. Воздух пах хвоей, порохом и мандаринами. Из комнаты доносилось мамино бормотание — она накрывала Лёшку пледом.
Паркет скрипнул под ногами. Марина улыбнулась.
Всё будет хорошо. Не потому, что кто-то обещал. А потому, что она сама так решила.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍