Игорь поднял глаза от телефона. Медленно. Как будто ему стоило огромного усилия оторваться от экрана. Посмотрел на жену так, словно она сказала что-то на иностранном языке.
— Ты о чём вообще?
— О том, что происходит в этом доме. О том, что происходит с нами. О том, что ты делаешь вид, будто всё нормально, а я уже несколько месяцев засыпаю одна.
Он положил телефон на стол. Экраном вниз. Катя заметила это движение и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Раньше он так не делал. Раньше ему нечего было прятать.
— Кать, я устаю на работе. Ты же знаешь.
— Знаю. Я тоже устаю. Но я не прячу телефон и не выхожу «подышать» в одиннадцать вечера.
Игорь не знал, что ответить. Он равнодушно посмотрел на жену.
— Ты сейчас что, хочешь устроить сцену?
— Нет, Игорь. Я хочу услышать правду.
Он встал. Прошёлся по кухне. Открыл холодильник, взял воду. Налил, но пить не стал.
— Какую правду? — спросил он, не оборачиваясь.
— Кто она?
Стакан звякнул о столешницу. Тихо, но в этой тишине — оглушительно.
— Кать, ты с ума сошла?
— Может быть. Но я нашла чек. Из ресторана. На двоих. В прошлый четверг. Когда ты якобы был на совещании до десяти.
Игорь обернулся. Лицо его изменилось. Совсем чуть-чуть, но Катя знала это лицо двенадцать лет. Она видела, как дрогнул мускул на скуле. Как он на долю секунды отвёл взгляд. Вправо и вниз. Так делают люди, когда лихорадочно ищут, что сказать.
— Это были коллеги. Нас было четверо, просто...
— Чек на двоих, Игорь. Два бокала вина, два стейка. Не четыре. Два.
Он сел обратно. Положил руки на стол. Пальцы подрагивали.
— Ты рылась в моих карманах?
— Нет. Чек выпал из твоей куртки, когда я вешала её в шкаф. Я не искала. Он сам выпал случайно.
Катя говорила спокойно. Удивительно спокойно для женщины, для которой три дня назад мир перевернулся. Три дня она ходила с этим чеком в кармане фартука. Три дня кормила дочку завтраками, отводила в садик, улыбалась воспитательнице, покупала продукты, готовила ужин. И ждала. Не момента — решимости.
— Послушай — начал Игорь.
— Нет — перебила она. — Это ты послушай. Я не собираюсь кричать. Не собираюсь бить посуду. Я не устраиваю истерик. Но я хочу знать. Имею право.
Он молчал. Долго. Минуту. Две. Катя считала удары собственного сердца.
— Её зовут Лена — наконец сказал он. Тихо. Почти шёпотом.
Вот и всё. «Лена». И двенадцать лет брака вдруг стали другими.
Катя кивнула. Встала. Включила чайник. Спокойно, и она этим гордилась... Хотя, потом, ночью, в ванной, она будет плакать. Но не сейчас.
— Давно? — спросила она, стоя спиной к нему.
— Два месяца.
— Ты её любишь?
Пауза.
— Нет! Я не знаю.
Чайник зашумел. Катя достала чашку. Одну. Для себя.
— Тогда разберись — сказала она. — А пока разбираешься, поживи у мамы.
— Кать...
— Не надо. Я попросила правду — ты сказал. Спасибо. Но спать в одной постели с человеком, который «не знает», я не буду.
Игорь открыл рот. Закрыл.
— А Маша?
— Маша — это моя дочь. И твоя. Она останется со мной. Видеться будешь, когда захочешь. Я не зверь.
Он ушёл в ту же ночь. Собрал сумку — неловко, путаясь в вещах... И ушёл.
Катя стояла в коридоре, прислонившись к стене, и слушала, как закрылась дверь. Щелчок замка. Шаги по лестнице. Тишина.
Маша спала. Обняв плюшевого зайца. Катя зашла к ней, поправила одеяло. Постояла. И пошла в ванную. Закрыла дверь. Открыла воду.
И только тогда заплакала.
Утром всё было как обычно. Удивительно, как жизнь продолжается, когда, казалось бы, должна остановиться. Маша ела овсянку и болтала про бабочку, которую они вчера видели во дворе. Катя кивала, улыбалась, подливала молоко.
— А где папа?
— Папа уехал по работе. На несколько дней.
— А мне привезёт что-нибудь?
— Обязательно — сказала Катя и отвернулась к раковине.
На работе, а Катя работала администратором в небольшой стоматологической клинике — она держалась... Записывала пациентов, отвечала на звонки, улыбалась. Никто ничего не заметил. Или сделали вид, что не заметили.
В обед позвонила мама.
— Катюш, как дела?
— Нормально, мам.
— А голос какой-то...
— Устала просто.
— Приезжайте в выходные. Я пирогов напеку. Маша любит с вишней.
— Приедем — сказала Катя, и горло перехватило.
Мама. Пироги. Вишня. Всё просто и понятно. Всё на месте. Почему же в её собственной жизни всё вдруг рассыпалось?
Прошла неделя
Игорь звонил каждый день. Разговаривал с Машей — про садик, про бабочек, про зайца. С Катей — сухо, коротко.
— Как ты?
— Нормально.
— Кать, я хочу поговорить.
— Говори.
— Не по телефону. Давай встретимся.
Они встретились в субботу, в кафе рядом с домом. Катя пришла первой. Села у окна. Заказала чай, который не собиралась пить.
Игорь появился через пять минут.
— Я порвал с ней — сказал он, даже не сев.
— Сядь.
Он сел.
— Я всё закончил. В тот же день, когда ушёл. Позвонил и сказал, что не могу. Что у меня семья.
Катя молчала.
— Кать, это была ошибка. Глупая, страшная ошибка. Мне сорок лет, и я повёл себя как идиот.
— Два месяца — это не ошибка, Игорь. Это выбор. Который ты делал каждый день. Шестьдесят дней подряд.
Он вздохнул.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты здесь?
— Потому что я хочу вернуться домой.
Катя посмотрела в окно. За стеклом мальчишки гоняли мяч. Женщина катила коляску. Старик кормил голубей. Нормальная жизнь. Чужая, нормальная жизнь.
— Мне нужно время — сказала она.
— Сколько?
— Не знаю. Столько, сколько понадобится.
Он кивнул. Опустил голову. И Катя вдруг увидела, что у него на виске — седина. Раньше не было. Или была, а она не замечала?
Вечером того же дня Катя забирала Машу от мамы. Мама, конечно, всё поняла. Она всегда всё понимала. Не по словам — по глазам.
— Ты похудела — сказала мама.
— Диета.
— Катя. Эта диета называется несчастная любовь? Да?
— Мам, пожалуйста. Не сейчас.
Мама замолчала. Положила в пакет пирог с вишней, который Маша любит, и с капустой, как любит Игорь. Катя посмотрела на пирог с капустой и почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
— Мам, он мне изменил.
Сказала. Вот так. Стоя в прихожей, с Машиным рюкзачком в руках.
Мама не охнула. Не схватилась за сердце. Просто подошла и обняла. Крепко. Как в детстве, когда Катя разбивала коленку.
— Господи — прошептала мама. — Какой же дурак…
— Говорит, что порвал. Что хочет вернуться.
Мама отстранилась. Посмотрела дочери в глаза.
— А ты? Ты хочешь?
Катя открыла рот. И поняла, что не знает ответа.
— Я не знаю, мам.
— Тогда не торопись. Решение, принятое на бегу, всегда неправильное.
Прошёл месяц
Игорь жил у матери. Виделся с Машей по выходным. Водил в парк, в кино, покупал мороженое. Маша возвращалась счастливая, с шоколадными усами и новой игрушкой.
— Папа сказал, что скучает — однажды сказала она за ужином.
Катя поставила тарелку на стол. Аккуратно.
— Ешь суп, пока не остыл.
Маша посмотрела на неё внимательно. По-взрослому. Так дети иногда смотрят, когда чувствуют больше, чем понимают.
— Мам, а ты скучаешь?
— Ешь суп, Маша.
Она скучала. Конечно, скучала. По его привычке пить кофе стоя, у окна. По тому, как он читал Маше на ночь сказки, меняя голоса. По его смеху — громкому, раскатистому, заполняющему всю квартиру. По утренним «доброе утро», сказанным в подушку.
Но каждый раз, когда скучала, вспоминала: «Её зовут Лена». И скука превращалась в боль. А боль — в отторжение.
Однажды вечером, когда Маша уснула, Катя сидела на кухне с чашкой чая. Листала ленту новостей — бессмысленно, просто чтобы занять руки и голову. И вдруг зазвонил телефон.
Незнакомый номер.
— Алло?
— Здравствуйте. Это Катя?
Женский голос. Незнакомый. Мягкий, но с напряжением.
— Да. Кто это?
Пауза.
— Меня зовут Лена.
Катя чуть не уронила чашку. Пальцы вцепились в фарфор.
— Зачем вы звоните?
— Пожалуйста, не кладите трубку. Мне нужно вам кое-что сказать. Это важно. Очень.
Катя молчала. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на том конце провода.
— Говорите — сказала она наконец. Голос ледяной. Она сама удивилась.
— Я не знала, что он женат. Он сказал, что разведён. Что у него дочка, которую он видит по выходным. Что бывшая жена... — её голос дрогнул. — Что бывшая жена давно живёт с другим.
Катя закрыла глаза.
— Зачем вы мне это говорите?
— Потому что я узнала правду. Случайно. Увидела его страницу в соцсети. Фото с вами. Свежие. С подписью «моя семья». И мне стало так... так мерзко. Не от него. От себя. Что я поверила.
Тишина. Длинная, тяжёлая.
— Он мне врал — продолжила Лена. — Вам тоже. Но я хочу, чтобы вы знали: я не разлучница. Я не знала.
Катя слушала. И чувствовала что-то странное. Не злость. Не ненависть. Что-то другое. Может быть, узнавание. Потому что, значит эту женщину тоже обманули. Тоже использовали.
— Я вам верю — тихо сказала Катя.
— Правда? — В голосе Лены послышалось облегчение. Почти детское.
— Правда. Спасибо, что позвонили. Это... это было непросто, наверное.
— Три недели набирала номер и сбрасывала.
Катя почти улыбнулась. Почти.
— Лена, у меня один вопрос.
— Да?
— Он действительно вам звонил? В тот день, когда ушёл от меня? Сказал, что всё кончено?
— Да. Звонил. Но...
— Но?
— Он звонил не в тот день. Он звонил через неделю. И не чтобы расстаться. Он пришёл ко мне. С вещами. Сказал, что жена его выгнала и что теперь он свободен.
Мир качнулся. Катя схватилась за край стола.
— Что? — прошептала она.
— Я ему отказала. Потому что к тому моменту уже знала правду. Увидела фотографии. И сказала — уходи. Вот тогда он и позвонил вам, наверное. С историей про раскаяние.
Катя положила трубку. Не попрощавшись. Просто — руки не держали.
Значит, так. Значит, он не порвал с Леной ради семьи. Лена сама его выставила. А он, отвергнутый, побежал обратно. С красивыми словами. С седым виском. С покаянием в глазах.
Не к семье он возвращался. От одиночества бежал.
Катя просидела на кухне до трёх часов ночи. За окном горел одинокий фонарь, высвечивая пустую детскую площадку. Качели покачивались на ветру.
Она не плакала. Слёзы кончились. Было что-то другое. Ясность. Холодная, звенящая ясность, от которой хотелось то ли кричать, то ли смеяться.
Утром она позвонила Игорю.
— Приезжай. Нужно поговорить.
Он примчался через сорок минут. Влетел в квартиру, глаза горят, на губах — надежда.
— Кать, я так рад, что ты позвонила. Я думал...
— Сядь.
Он сел. Как тогда, в кафе. Послушно. С ожиданием.
— Мне вчера звонила Лена.
Цвет схлынул с его лица. Мгновенно. Как будто кто-то нажал кнопку.
— Кто? Зачем?
— Она рассказала, как всё было на самом деле. Что ты пришёл к ней с вещами. Что она тебя выгнала. Что ты позвонил мне только после этого.
Игорь вскочил.
— Она врёт!
— Нет, Игорь. Врёшь — ты. Ей ты соврал, что разведён. Мне, что раскаялся. Ты не возвращался в семью. Тебя вернули, как бракованный товар.
Он стоял посреди кухни. Руки сжаты в кулаки. Желваки ходят.
— Кать, ну послушай, я же в итоге здесь, я же...
— Нет. Ты не здесь. Ты у мамы. И теперь останешься у мамы.
— Ты не можешь так решить из-за одного звонка!
— Я решаю не из-за звонка. Я решаю из-за двенадцати лет, в которых, оказывается, я не знала человека, с которым спала в одной кровати.
Он стоял. Смотрел на неё. И Катя видела, как в его глазах страх сменяется злостью.
— Значит, вот так? Поверила чужой бабе, а не мужу?
— Я поверила правде, Игорь. Впервые за долгое время.
Он ушёл. Хлопнул дверью. Маша проснулась и заплакала. Катя пошла к ней, обняла, покачала.
— Тише, зайка. Тише. Всё хорошо.
Маша всхлипнула.
— Мне приснился плохой сон.
— Какой?
— Что наш дом улетел. Как в «Волшебнике Изумрудного города». Только без Изумрудного города. Просто улетел.
Катя прижала дочку к себе. Крепко-крепко.
— Дом никуда не улетит — прошептала она. — Мы с тобой его держим.
Развод — это не только подпись в документе. Это тысяча мелочей, которые нужно разделить. Посуда, полотенца, фотографии. Кто забирает пылесос. Кому достаётся ёлочная гирлянда, которую вместе покупали три года назад на рождественской ярмарке.
Катя делила молча. Без скандалов. Игорь приезжал, забирал коробки, уезжал. Маша смотрела из окна, как папина машина выруливает со двора, и прижимала к стеклу ладошку.
— Мам, а папа вернётся?
— Папа будет приезжать. Каждые выходные. Он тебя очень любит.
— А тебя?
Катя погладила дочку по голове.
— И меня. Просто по-другому.
Прошло три месяца
Катя привыкала к новой жизни. Одна комната стала свободной — бывший кабинет Игоря. Она купила жидкие обои — тёплого персикового цвета. И за выходные сделала небольшой косметический ремонт. Маша помогала. Измазалась с ног до головы, хохотала, оставляла на стенах отпечатки ладошек.
— Мам, а давай их не закрашивать?
— Давай.
Так на персиковой стене остались маленькие ладошки.
Катя записалась на курсы повышения квалификации. Стоматология не была её мечтой, но она работала в этой сфере десять лет и знала, что может больше. Курсы шли по вечерам, Маша оставалась с бабушкой.
— Горжусь тобой — говорила мама, провожая Катю.
— Мам, я просто учусь.
— Нет. Ты просто живёшь. Это — самое сложное.
В ноябре, на курсах, Катя познакомилась с Мариной. Марина была старше на пять лет, громкая, смешная, разведённая дважды.
— Первый муж ушёл к моей подруге — рассказывала она в перерыве, а второй — к моей маме.
Катя поперхнулась кофе.
— К маме?!
— Ну, не буквально. Но он проводил у неё больше времени, чем со мной. Мамины супы, мамины советы, мамина забота. Я ревновала к собственной матери. Представляешь?
— И что?
— Развелась. С обоими. И знаешь? Ни разу не пожалела. Потому что одиночество — это не наказание. Это — свобода выбора. Можно выбрать быть одной. А можно встретить кого-то нового. Но уже с открытыми глазами.
Катя слушала и думала: почему раньше не встречала таких людей? Людей, которые говорят о разводе без трагедии, без надрыва. Просто как о повороте дороги. Был один путь — стал другой.
Декабрь принёс холод и предновогоднюю суету. Катя украшала квартиру вместе с Машей. Та самая гирлянда — она всё-таки осталась у них. И теперь мигала на окне разноцветными огоньками.
Тридцатого декабря позвонил Игорь.
— Кать, можно я заберу Машу на Новый год? Мама приготовит стол, будет ёлка...
Катя стиснула телефон. Новый год без дочки. Первый в жизни.
— Хорошо — сказала она. — Но первого — привезёшь обратно.
— Конечно.
Тридцать первого Маша уехала с папой. Катя стояла у окна, смотрела, как машина скрылась за поворотом. И почувствовала такую пустоту, от которой хотелось свернуться калачиком на полу и не двигаться.
Но она не свернулась. Она надела платье — новое, синее, купленное недавно. Накрасилась. И поехала к Марине.
У Марины было шумно, тепло, пахло мандаринами и глинтвейном. Человек десять, все незнакомые. Кто-то играл на гитаре, кто-то спорил о кино, дети носились по коридору.
— Ну наконец-то! — закричала Марина, обнимая Катю. — Знакомься со всеми!
И Катя знакомилась. Улыбалась. Пила глинтвейн. Слушала тосты. Смеялась по-настоящему, не из вежливости.
А в полночь, когда все кричали «С Новым годом!» и звенели бокалами, к ней подошёл мужчина. Высокий, темноволосый, с тёплыми карими глазами и немного растерянной улыбкой.
— Вы Катя, да? Марина много рассказывала о вас.
— Надеюсь, не всё.
Он рассмеялся.
— Меня зовут Дима. Я брат Марины.
Они проговорили до четырёх утра. На кухне, за оливье. О детях — у Димы был сын, восемь лет. О разводах — он тоже прошёл через это. О том, как странно начинать заново в тридцать пять.
— Знаете, что самое трудное? — сказал он, вертя в руках бокал. — Не развод. Не одиночество. Самое трудное — снова поверить. Что можно доверять. Что не все такие.
Катя кивнула. Она знала. Очень хорошо знала.
— Но вы же здесь — тихо сказала она. — Значит, верите?
Он посмотрел на неё. Внимательно. Без того оценивающего мужского взгляда, к которому она привыкла.
Иначе.
Как человек, который смотрит на другого человека и узнаёт в нём что-то своё.
— Стараюсь — ответил Дима.
Катя возвращалась домой пешком. Утро первого января. Город спал, засыпанный снегом. Гирлянды мигали в окнах. Где-то далеко хлопали петарды.
Она шла и улыбалась. Не потому что опять влюбилась — рано. Не потому что решила все проблемы, куда там. А потому что впервые за долгое время чувствовала: жизнь не закончилась. Она продолжается. Другая. Непривычная…
Дома она сняла туфли, включила чайник. На столе лежал рисунок Маши — мама и дочка, держатся за руки. Над ними солнце с лучами. И подпись детскими кривыми буквами: «Мы самые лучшие».
Катя прижала рисунок к груди.
— Да, Маша — прошептала она. — Мы самые лучшие. И мы справимся.
За окном падал снег. Тихий, мягкий, новогодний. Первый день нового года. Первый день новой жизни.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍