Максим.
21 декабря 2021.
Махнув дворниками по лобовому стеклу, я присмотрелся получше. И правда, впереди, на самом краю трассы, уставившись в смартфон, стояла девушка. Пуховик, большой розовый рюкзак, десяток светоотражателей — очередной безмозглый автостопщик, заключил я. И поравнявшись с ней, притормозил.
— У вас все нормально? — я опустил стекло и выглянул из машины.
— Ага, — отмахнулась девушка и снова опустила глаза в смартфон.
— Может, вас подвезти? — подкинул я ей идею. Но она оценила меня недоверчивым взглядом и скрестила руки на груди.
— Погода отличная, безветренная, я совсем не устала, а видео само себя не запишет.
— Очень скоро стемнеет, — сделал я свой ход, — и снимать будет бесполезно. А тут не слишком оживленная трасса. Но если вы ладите с волками и бродячими собаками, умеете спать на деревьях и носите с собой теплогенератор, не смею вас останавливать.
— Но вы же сейчас буквальнонастаиваете, чтобы я села к вам в машину. Думаете, не подозрительно? — девушка решила продемонстрировать свою подкованность в теме безопасности. Но я знал, чем покрыть и это.
— Лейтенант полиции Мак…
— Пф. Как будто было мало маньяков в форме, — она даже не дала мне договорить, но я все равно ткнул ей в нос удостоверением. Хотя по ее лицу я понял, что доверия лейтенант полиции не вызвал.
Говорила мне Лиза, не надо настаивать на помощи, да еще и с улыбкой, а то и впрямь кадр из фильма ужасов. А сам потом еще и виноват окажусь.
— Езжали бы вы, лейтенант. Спасибо за беспокойство, доблестнаяполиция, но со мной все будет хорошо. — девушка язвительно улыбнулась, а мне оставалось только ехать дальше. Я торопился, даже не представлял, как долго проторчу в сельском отделе полиции, потом еще крюк делать до дома, а там Лиза ждет. Пельменей налепила, наверное.
Алена.
21 декабря 2021.
Господи, почему я такая дура! Надо было сесть в полицейскую тачку…
Если я умру здесь, меня найдут к весне?.. Не хочу умирать. Обещаю, что больше никогда не поеду автостопом.
Разумеется, в глубине себя я не верила, что замерзну насмерть или буду сожранной собаками. И, разумеется, я подбирала слова для поста. А для поста мне понадобилась бы фотка, поэтому я остановилась, чтобы сфотографировать темный фон с белыми заплатками сугробов. Примерно так выглядит ночь на пустой трассе с редкими фонарями.
Я шла и придумывала хлесткие фразочки, чтобы все выглядело не как нытье испуганной девочонки, а как стендап остроумного блогера. Но громче вымученных шуток в голове стучала кровь, щедро приправленная адреналином.
Довольно громко я услышала голодный вой бродячих собак. Выругалась про себя, эти твари так близко… Шутка в голове всплыла сама собой. “Интересно, собаки говорят друг другу: не трогай, это на Новый год?” Отлично, вот с нее и начну пост. Я перехватила поудобнее перцовый баллончик в кармане. Но ладони даже в перчатках были холодными и мокрыми, совсем не слушались. Я прибавила шаг. Если были бы силы, побежала. Если знала бы, что впереди есть заправка, побежала.
Все мысли превратились в чек-лист невыполненных дел. Так и не надела новое платье, висит, ждет повода. Так и не добила рукав. Не призналась ему, что он мне нравится. А могли бы встречаться, влюбиться, пожениться… Воображение срежиссировало мне жизнь с Костей. Мыслями я уже добралась до заправки, поймала попутку, доехала до хостела, потом до дома, набралась смелости и написала ему, призналась, пошла с ним на свидание, рассказала трагикомический монолог о своем приключении, а он влюбился в мое чувство юмора и красивые глаза.
Ближе. Я слишком размечталась о жизни с Костей и не заметила, что лай и вой бродячей стаи стали не просто фоном для моего поста о приключениях автостопщицы, а жуткой реальностью. Фантазии о счастливой любовной истории сменились на яркие кадры растерзанных тел. Я смотрела много хорроров, могла представить картинку.
Я так крепко сжала баллончик, что, казалось, сейчас сомну его, как сопливую салфетку. Оглянулась, чтобы убедиться, что собак я только слышу, но не вижу.
Я их видела. Светящиеся желтые точки глаз на черно-бурой массе.
И я побежала на немеющих, будто игрушечных ногах. В тот момент я согласилась на роль добычи. Масса помчалась за мной. Я поняла это по участившемуся топоту, по громкости лая. Я слышала их даже сквозь шум крови в ушах. Только не так, пожалуйста, Господи. Только не так!
Походный рюкзак бил меня по заднице, но я не могла бросить его. Им хоть можно отбиваться, если… Когда они догонят.
Я почувствовала движение рядом и наугад брызнула из баллончика. По скулежу я поняла, что попала. На секунду мне удалось оглянуться. Они догнали. Одна псина вцепилась в рукав моего пуховика, я тут же залила ее морду перцовкой. Распыляя вокруг себя едкий запах, я сама едва не задыхалась. Глаза слезились, картинка плыла. Легкие, и без того обожженные морозным воздухом, щипало от перца. Собаки скалились, исходили слюной, но не подходили ближе.
“Кавалерия прибыла” — именно так я напишу в посте. На горизонте я увидела фары. Далеко. Но надо просто дождаться. Отпугивать перцовкой псин, пока меня не увидит водитель.
Черт, а если он не остановится…
Пятясь назад, не поворачиваясь спиной к стае, я добралась до середины дороги. Какая-то тупая сука рванула за мной, и тут же получила струю перца в морду. Заскулила. Стая окружила ее. Взвесив баллончик, я поняла, что спасения в нем не осталось. Фары ближе. Он должен меня увидеть. Приглашу Костю на свидание.
Сигнал фуры спугнул собак, а меня как будто пробил от потной макушки до ледяных стоп. Машина остановилась, и я тут же залезла внутрь.
— Раздевайся! — хрипло гаркнул мужик. И я уже хотела вывалиться обратно в зимнюю ночь к собакам, лишь бы не быть изнасилованной дальнобоем, но он пояснил, — воняешь хуже перегара.
— А? Аа… Это я от собак пыталась спастись. Перцовый баллончик, — догадалась я и продемонстрировала уже бесполезную пшикалку.
— Сымай свое барахло вонючее, кидай назад.
— Спасибо. Спасибо, что подхватили.
Я, наконец, выдохнула и стянула пуховик, шапку и шарф. Хотела стянуть и ботинки, чтобы забраться на сидение с ногами, но передумала. Запашок от меня был тот еще. Хотя и в салоне пахло не альпийской свежестью. Привычными уже за три недели автостопа сигаретами, потной одежной и залежавшимися бутербродами.
Только сейчас я поняла, что не записала номер и даже не посмотрела на марку и цвет спасшей меня фуры. Кажется, она была серая. Или просто очень грязная. Я кинула взгляд на водилу: мужик на вид лет сорока; небритый, видимо, несколько дней в рейсе; кольца на пальце нет, часов тоже нет, но на шее болтался почерневший крестик. Выглядел дальнобой крепким, хоть и потрепанным. Мужик как мужик, заключила я, и паника притупилась.
— Спасибо. — повторила я, чтобы начать диалог. — Куда вы едете?
— А куда тебе надо? — прокуренность голоса заменяла ему эмоции.
— До ближайшей заправки. Или кафе. Или…
— Город уже в паре часов езды. Докину, там разберешься. Работала что ль? — на последней фразе в его голосе послышался сальный интерес.
— Нет! Я хичхакер и трэвел блогер!
— А, ты из этих, — мужик усмехнулся. Прозвучало странно для совсем не старого человека, — и татухи, смотрю, у тебя моднявые какие. У меня тоже есть пара. От дурной юности остались.
— Молнию и очки набили? Или уточку? — попыталась пошутить я, но по его равнодушному “пх” поняла, что он не оценил мой юмор. Мне захотелось замять неловкость, — да, согласна, бить стоит что-то символическое. У меня вот на предплечье лилии, потом паутина и птицы, а выше я хотела набить, ну, знаете, чтобы рукав доделать, дерево, или сердце и мозг на половинки, или часы со смещенным циферблатом… Не решила еще.
— А мужу ты потом нужна будешь такая расписная?
— У меня вообще-то парень есть! Он сам бьет татуировки. — моя фантазия о Косте ожила, и меня понесло рассказывать о том, чего еще нет. Вранье получалось нестройным, но я не была уверена, что дальнобой меня слушал. Для него я была просто тупоголовой моднявой девкой, которая вляпалась из-за собственной тупоголовости. Я решила проверить, слушал ли он меня, и резко вбросила. — Меня, кстати, Алена зовут.
— Хорошее имя. Алена. — посмаковал он. Мне стало неприятно, будто я стала тем самым залежавшимся бутербродом. Однако он слушал меня.
— А вас? Ну, раз, нам ехать вместе до города, стоит познакомиться, как считаете?
— Зодин.
— А по имени вас называть можно?
— Давно никто меня по имени не называл.
Зодин.
9 февраля 2003.
Красная беретка. Красная херова беретка. Сорвать бы с нее эту беретку, затолкать в глотку, взять за волосы и бить ее надменной рожей об зеркало, пока намалеваные красным губы не превратятся в лоскуты, как мамкины тряпки…
— Эй, Зодин, ты б себе нашел кого что ли, — усмехнулся начальник цеха, Федоров. — Наталья тебе не по зубам, она у нас баба видная, дорогая. А то смотришь на нее, как шакал голодный. Того и гляди, слюни на рубаху потекут.
— Сука ваша Наталья, — огрызнулся я. — Меркантильная сука. Ложится под любого, у кого портмоне толще.
— А чо, клинья подбивал? У тебя портмон тонкий? — хихикнул с другого бока отвратительного вида товарищ по цеху, Лещев. Вот уж кто шакал, а не я.
— Ниче не подбивал, — фыркнул я и отвернулся от стайки девушек, которые прихорашивались после конца смены. — По ней видно, что шалава. Только шалавы красное носят.
— Ээээ, брат, да ты втюрился, в Натаху-то! Нашу Натаху, — подначивал Лещев. — Но ничо. Это поправимо. Надо тебе простую бабу найти. Ты ж уже это, ну…
Он изобразил бедрами похабное движение, и мне показалось, что Федоров усмехнулся. Явно подумал, что я ничего не могу в этом смысле.
— Все у меня было. Еще в школе было. С Наськой.
— Понял, не дурак. — развел руками Лещев, но я был уверен, что он мне не поверил. — Но в школе оно как? Портфель донес, пломбир купил, и уже можно лапать под юбкой. — с видом знатока продолжал Лещев, будто я не знал, как оно. — А сейчас пломбиром не отделаешься. Натаху вон на “Волге” забирает ее хахаль, девки сплетничали, что и духи он ей дарит. На такое на заводе не заработаешь, да.
— Вот и я о том же, сука она меркантильная.
— Значит, подбивал, — с мерзкой улыбочкой заключил Лещев, — ток не интересен ей твой портмон.
— Заканчивайте трындеть, молодежь, — глянул на часы Федоров. — Перемываете кости хуже баб базарных. По домам, и чтоб завтра без похмелья и ароматов перегара.
— До свидания, Илья Иванович, — улыбнулась Федорову своими красными губищами Наталья.
Подмазывается к нему, шалава. Мне и Лещеву она же просто кивнула. Ещё раз поправила свою вульгарную беретку и поспешила к белой “Волге”, которая ждала ее за воротами. Я, не прощаясь, вышел следом. Если б я только мог ее догнать, ах, что бы я с ней сделал…
Прокручивал в голове много раз сцены с ней, когда и что я мог. Но главное, что я не мог — это перестать о ней думать. Вот уже несколько месяцев, с тех пор, как видел, как она плакала. Сидела в кладовке, краску по щекам размазывала, я ж помочь хотел, утешить, а она, сука, обругала только. Потом даже в столовой ей коржики дважды покупал, в кино звал. А она ломалась, как целка, я ведь знал, что она тогда в подсобке ревела из-за прошлого хахаля. Но хороший парень ей не нужен, только толстое портмоне.
Я так утоп в своих мыслях об этой шалаве, что не заметил, что она идет прямо передо мной. Ее красную беретку я ни с чем не спутаю — вульгарная шерстяная тарелка, скособоченная на сторону. Хотел было окликнуть, но понял, что мне и сказать-то ей нечего. Зато сделать на этот раз я кое-что мог.
Проходя мимо мусорки, подобрал оттуда пустую стеклянную бутылку и все шел следом. Дальше путь через парк, наконец-то мы останемся наедине, и она уже не сможет мне отказать. Аж руки подрагивали, как хотелось сделать это. Терпеть не было сил, в два шага я допрыгнул до нее и с размаху ударил бутылкой по отвратительной беретке. Наталья даже не вскрикнула и повалилась в снег, мне оставалось только оттащить ее подальше от фонарей.
Как и мечтал, я затолкал ей в рот красную беретку и с размаху влепил пощечину, хотел, чтобы сука очнулась. Она только слабо промычала что-то, но я знал способ разбудить ее. Я стал расстегивать штаны.
Февраль был слишком холодным, а я не видел её лицо, вот хер и не слушался. Я со злости пнул шалаву, она замычала. А секундой позже, видать, очухавшись, начала голосить, давясь береткой, дергаться. И я сразу понял две вещи: это не Натальин голос, и мне срочно нужно ее заткнуть.
Я саданул ее кулаком от растерянности, но сука только громче завыла и задергалась. Тогда я стал душить ее, чувствуя под пальцами, как кровь бьется в шейной вене, но мне хотелось видеть ее кровь, пусть это и не моя Наталья. Эта шалава теперь моя.
Она хрипела и даже один раз сильно пнула меня, но я был уже всесилен. Я разбил бутылку и острым краем рассек ей лицо. Вид ее крови только больше возбудил, я стал наносить удар за ударом, пока ее лицо не стало похоже на кровавый праздничный салат со стеклом.
Я устал и вспотел. Осмотрел свою куртку. Попытался оттереть кровь снегом, но только больше размазал. Ну и хер с ней, мать отстирает.
Я положил осколок бутылки в карман и пошел домой. Шел и надеялся, что не заболею от переохлаждения и не умру так скоро. Я же только что открыл огромное наслаждение.
Дневник Максима.
6 апреля 1991.
Мама с папой снова ругаются. Целую вечность ругаются! Папа говорит, что я ссыкло и говнюк. Мне нравятся эти слова, они взрослые. Когда вырасту, буду их говорить, сколько захочу. А в 7 лет нельзя. Меня за них по губам бьют в школе. Наверно, папа меня не любит.
Ну и ладно. Я его тоже. Совсем не люблю. Он постоянно ругает, что мочу простыни. А я же не хотел. Оно само получается. Когда он ругает, хочу умереть. Или укусить его.
Я думаю, папа и маму не любит из-за меня. Говорит ей постоянно — нагуляла. А она со мной редко гуляет, я не понимаю, почему он ругается.
Вот было бы хорошо, если бы папа больше не ругался. И я не мочил простыни. Тогда я обещаю делать все уроки вовремя и не бить Вовку.
Мама зовет смотреть мультики по ОРТ. Хорошо, что она не ругает. Мама очень хорошая.
1 июня 1991.
Мама отправила на дачу на все лето. Радостно, но страшно. Вдруг папа маму убьёт? Он ее так бил, что она плакала. А потом синяки мазала йодом.
Но бабушка говорит, бьет, значит, любит. Значит, все будет хорошо.
Если он ее убьет, я убью его.
Бабушка зовет оладушки кушать, некогда мне.
12 июля 1991.
Хорошее лето, жаркое. Но бабушка заставляет читать книжки. Толстые, потрепанные и скучные. Умираю от скуки. Вот бы что-нибудь случилось.
Но одна радость: у бабушки есть куры. Мне нравится гонять их. Они смешно верещат и пытаются взлететь, смешные толстухи.
Про маму с папой почти не думаю.
26 июля 1991.
Весь день гонял кур. Было так весело! Бабка заметила, наругала. А я всё равно буду. И книжки ее дурацкие читать не стану. Ночью думаю разорвать их, чтобы не заставила.
Бабушка все-таки добрая, приготовила на обед мою любимую жареную картошку. Зовет есть.
1 августа 1991.
Кое-что случилось.
Все это время я играл в курятнике. Бабушка перестала ругать за это, ну и я решил не рвать книжки. А сегодня снова играл с курами. Хотел посмотреть, что будет, если гонять специально одну курицу. Бегал за ней с палкой, стукнул ее пару раз. Башка у нее смешно дергалась. А потом курица стала смешно косить и биться об решетку. Я смеялся, как сумасшедший, как над мультиками не смеялся. Стукнул ее еще пару раз. Потом бабушка нашла нас. Ох и оттаскала за ухо! Говорила, я птицу испортил. Как ее испортить можно, она же птица.
Взяла курицу за горло и понесла в сарай, а меня в дом загнала. Сижу наказанный в одиночестве.
3 августа 1991.
Третий день едим куриный суп. Надоело.
Бабка думает, я не понял. А я все понял. Это моя курица, с которой я играл.
Не хочу ничего писать. Хочу к маме.
2 сентября 1991.
Мама забрала меня в город. Я очень соскучился по ней. А она нет, не улыбается даже. Сказала, что папа уехал. И она не знает, когда он вернется.
Пусть и не возвращается. Нам с мамой одним лучше будет. Но она все время плачет, глаза у нее красные и лицо некрасивое стало.
12 октября 1991.
Я не мочил простыни уже давно. А Вовка откуда-то узнал и стал дразнить. Но это же не правда! Неправдочная неправда.
Хочу ударить Вовку, как курицу. Чтобы он смешно болтал головой. Супа из него много получилось бы.
18 октября 1991.
Мама первый раз наругала, что я обмочился. Еще и в гостях. Ей стыдно перед какими-то тетками. Перед всеми меня назвала зассыхой и своим горем. Потом поволокла в ванну и приговаривала, как ей не повезло со мной.
Наверно, она хочет, чтобы меня не было. Лучше бы я умер.
А Вовка теперь прав. Вовку надо побить.
5 ноября 1991.
В гости стал ходить дядя Дима, мамин новый друг. Покупает мне киндеры. Каждый раз приносит один. Уже целую коллекцию игрушек собрал в коробке из-под какао. Они с мамой запираются на кухне, шушукаются, смеются, а меня играть отправляют. Говорят, взрослые дела у них, не подслушивать. А мне кажется, они там целуются!!
Несколько раз я хотел подслушать, но все страшно было. А сегодня набрался смелости. Сначала они там вино пили, громко смеялись и болтали. А потом мама вскрикнула, я испугался, что он, как папа, ударил маму. Подкрался к двери и подсмотрел.
Они там толкались без штанов. Гадость! Не хочу, чтобы дядя Дима приходил!! У него жопа волосатая, фу!
1 января 1992.
Дядя Дима был с нами на Новый год. Оделся дедом Морозом, думал, я не узнаю. Подарил машинку. Он только притворяется таким хорошим. Он мне не нравится.
Мама теперь всегда с ним. И ругает, что я простыни мочу. Стыдит меня. Если бы не дядя Дима, она бы не стыдила. От него еще воняет лекарствами, как от старикана. Больной он что ли. Не хочу с ним оставаться один дома. Он меня обнимает, а я не хочу. Вонючая свинья.
Мама любит его больше, чем меня. Она не лучше папы.
23 июня 1992.
Так давно не писал, потому что вел войну с дядькой Димкой. Обещал себе не вести дневник, пока не победю. Побежу. Пора записать свою победу. На даче все равно больше нечем заняться.
С марта мама перестала звать бабушку, когда уходила в ночные. Оставляла меня с дядькой Димкой. Фу. А потом он перевез свою потрепанную вонючую сумку. И остался насовсем.
Но я это терпеть не хотел. Я же умный, знал, как сделать так, чтобы он ушел. Специально описался при нем, чтоб ему стало противно, а маме стало стыдно. А он не рассказал ей! Только повел меня мыть в ванную.
А потом мне самому стало стыдно говорить ей. И мы оба молчали. А дядька Димка хотел все играть со мной и водить в цирк. И игрушки, и сладкую вату мне покупал. Но он мне не нравился. Вонючая свинья. Он украл маму.
От Вовки я узнал, как можно его спровадить. Я рассказал маме, что дядька Димка меня мыл. И трогал везде. Вранье, конечно, но зато теперь мама снова только моя. Выгнала его со скандалом.
Плачет только постоянно. Ну ничего, осенью вернусь, мама будет в порядке.
7 августа 1992.
Мама не приехала на мой 9 день рождения. Она меня не любит. Это все из-за этой вонючей свиньи, дядьки Димки. Она его любила больше, чем меня. Точно знаю, она с ним.
Бабушка испекла мой любимый пирог, позвала соседок. Они нахваливали меня, какой я хороший мальчик. Сватали своих внучек. Я думаю только о маме. Почему она не приехала. Почему бабушка не сказала ничего???
6 сентября 1992.
Оказалось, мама болеет. Стала некрасивая. Почти не обнимает меня.
Но я могу играть в магазин. Дома есть пустые бутылки.
12 ноября 1992.
В магазин играют только девчонки! Нормальные пацаны играют в войнушку. Так ее новый знакомый говорит. Я прозвал его Дядя Вонючка номер 2. От него всегда воняет кислым.
Он приходит часто и приносит новую бутылку. Мама с ним становится гадкой. От нее тоже стало плохо пахнуть.
Дядя Вонючка выгоняет меня играть на улицу, но там дождь. Дядька Димка был не таким противным.
30 декабря 1992.
Мама на Новый год отправила к бабушке. Точно будет праздновать с Дядей Вонючкой. Он мне даже на Новый год ничего не подарил. Даже маленький киндер.
А бабушка подарила большой грузовик и вязаную шапку. За такую меня побьют, но я правда-правда рад ее подарку. Только она меня любит теперь.
А еще у нее теперь есть кошка. Только таскать за хвост ее нельзя, она царапается больно.
19 января 1993.
До сих пор живу у бабушки. Мама забрала меня только на выходные. А потом привезла обратно к бабушке с моими вещами и учебниками.
В школу теперь меня бабушка отвозит на троллейбусе. Каждое утро встаем рано. Но с бабушкой неплохо. Она вкусно готовит, постоянно печет пирожки и приговаривает, что я несчастный ребенок.
Слышал, как она разговаривала с другой бабкой-соседкой, сказала, что мамка моя на дне стакана. Долго не мог понять, как это, стакан же маленький. Но нарисовал бабушке такой рисунок. Мама в стакане, а мы рядом, бабушка меня за руку держит. Она расплакалась, как малявка. Обнимала меня, а потом пошла пирожки печь.
Не хочу, чтобы она умирала. Я точно знаю, старые умирают.
7 марта 1993.
Мама не появлялась уже два месяца. Я вспомнил о ней, потому что в школе рисовали цветы для мам. А я для бабушки рисовал.
Вовка дразнит, что у меня родителей нет. Я его бью за это. Думаю, что меня переведут в другую школу.
24 мая 1993.
Последний день в старой школе. Мне ни капельки не грустно. Завтра же поедем с бабушкой на дачу. Думаю, что на все лето.
Не хочу больше писать в дневник. Это глупая детская привычка. Тем более, что мне уже исполнится 10.
Зодин.
6 октября 1998.
Интересно, у Наськи между ног тоже рыжие волосы? Наверняка, вьющиеся. Хотел бы запустил в них пальцы.
Я рисовал на последней странице тетради по литре свою одноклассницу Наську. Какой я бы хотел ее видеть. Голой и с распущенными волосами. Мне очень нравились ее волосы, но она всегда заплетала их в тугие косы. Я даже фантазировал, как отрезаю ее косы и уношу домой. Я бы их спрятал в коробке под кроватью и гладил перед сном. Матери все равно насрать, что я делаю.
Если б можно было так всю Наську гладить. Голую. Но она отличница и заучка, такие не дают. Только смотрят, как на дерьмо собачье. Ну конечно, нет у меня богатых родаков, и новых кроссовок нет, и даже денег нет сводить в компьютерный клуб.
Зато в моих рисунках я могу сделать с ней, что угодно. Связать ей руки за спиной, перетянуть сиськи и раздвинуть ноги…
— Зодин! — окликнула меня училка. — Уроки рисования были в седьмом классе. Будь так добр, отложи свои ручки и повтори, что я только что сказала.
— Уроки рисования были в седьмом классе, будь так добр и отложи свои ручки, — передразнил я, веселясь со своей смекалки.
По классу прокатились смешки, но грымзе Филатовой смешно не было. Она направилась ко мне, и я поспешил спрятать тетрадь. Просто сел на нее. Училка за шиворот стащила меня со стула, а одноклассники и над этим стали хихикать, но не смело, не в голос. Филатова схватила тетрадь, я вцепился в другой край, мы тянули, вот-вот разорвали бы, но она резко отпустила и тетрадь, и меня, и я шлепнулся на пол. От злости и обиды захотелось воткнуть карандаш ей в глаз… А грымза просто подняла тетрадь и пролистала ее. На последней странице она остановила взгляд, и ее брови поползли вверх. Весь класс уставился на нее, а я ждал, какое унижение она для меня выдумает.
— Это самое гадкое, что я когда-либо видела, Зодин. — произнесла она так, будто там была не ее отличница нарисована, а куча говна. — Чтобы не было этого на моих уроках. Мы ведем разговоры о высоком, а ты… Тьфу.
Она брезгливо вырвала лист с Наськой, скомкала и вернулась к доске. Одноклассники шепотом выспрашивали у меня, что я рисовал.
— Тебя на толчке, — отвечал я одному, — Твою отрезанную голову, — отвечал второму.
Они только фыркали, и их интерес пропадал. Мой же интерес никуда не девался, сколько бы листов грымза ни выкинула. Только теперь я хотел нарисовать ее, грымзу-Филатову, с карандашом в глазнице.
Алена.
29 ноября 2021.
— Все проверила по списку? — Маша врубила мамочку и заглянула в мой рюкзак.
— Ага, — отмахнулась я от навязчивых переживаний подруги. — Не тащить же с собой целый чемодан.
— Таблетки? Прокладки? Белье? Нож?
— Как раз к белью положила походный, — усмехнулась я.
— Перцовый баллончик?
— Блин, Машк, нет. Ну все, не еду, разбирай рюкзак.
— Возьми мой, мало ли что случится в дороге. Какой-нибудь дурной водила решит, что ему все можно. Или, ну я не знаю…
— Если возьму, выключишь мама-мод? — уже серьезно спросила я.
— Бери.
Я сунула ее баллончик в боковой карман рюкзака, подумала, что еще нужно захватить. Казалось, я собрала все, о чем писали в группах и на сайтах, но все равно немного нервничала. Просто Маше не хотела это показывать, моя подруга и так тревожная сверх меры. Точно, мне просто передалась ее тревожность, дошло до меня.
Накинув на себя беззаботность, я сфоткалась с рюкзаком и выложила пост с короткой подписью: «До путешествия осталось три… два… один…» Пару минут я гипнотизировала его в ожидании просмотров, но ничего не изменилось. Я пролистала ленту дальше и наткнулась на новый пост Кости. Подруга заметила мою тупую улыбку и не удержалась, чтобы не подколоть:
— Когда на тебе закончится чистая кожа, ты уже признаешься ему?
— Нет, я заведу минипига и буду бить татухи ему.
— Странная ты, однако. Автостопом тебе не страшно ехать, а позвать парня на свидание — страшно.
— Все так. — отмахнулась я от неловкой темы, но подумав, добавила, — а вообще, знаешь что, вот вернусь и приглашу. Просто сейчас уже ехать пора.
— Ты только будь осторожна, Аленка. А то ведь я тебя знаю, помрешь, лишь бы не признаваться парню в чувствах.
Мы рассмеялись, я сверилась с погодой и начала одеваться. Пора начинать путешествие.
Зодин.
13 мая 2007.
Кто-то во воскресеньям ходит в церковь, кто-то смотрит одни и те же передачи по телеку, а я представляю, как душу ее, пока она готовит блины. Подхожу сзади, кладу руку ей на плечо, поглаживаю светлый пушок на шее, а потом хватаю за цепочку с крестиком и натягиваю. И слышу, как она пытается вдохнуть. А на тонкой шейке остается красная полоска. Я мог бы сломать ей трахею одним движением, такая она хрупкая, моя Лида. Но я не хочу делать это быстро. Хотел бы я провести с ней больше времени.
Но я не стану этого делать вообще. Думаю, что больше совсем не стану кончать девок. Лидка запах почует или следы крови увидит, станет расспрашивать, где поранился, что случилось. Придется и ее тоже кончить. Не смогу смотреть ей в глаза, если узнает.
Она у меня ведь такая хорошая, моя Лида. Не охотится за деньгами, не гуляет, не пьет, даже сигарет никогда в рот не брала. И я у нее был первым. Я ей сказал, что и она у меня была первой, даже не совсем соврал. Лида была моей первой живой.
— Готово! — Лида отвернулась от плиты и вырвала меня из воспоминаний об убийствах. Девушка поставила передо мной тарелку блинов и банку со сметаной. — Или тебе мед?
— Сметану. — улыбнулся я глупышке. Какие у нее бытовые мысли в голове. Если б она только знала, что я могу с ней сделать. — Пахнет вкусно.
— Кушай, пока не остыло.
Девушка села напротив, подперев подбородок. Костяшки так и торчали из маленьких кулачков. Я решил поиграть с ней, свернул один блин в рулон, макнул в сметану и стал тыкать ей в губы, она сморщилась, хотела отвернуться, но я стал размазывать сметану по ее лицу.
— Знаешь на что похоже? — захохотал я.
— Дурак что ли? — она вскочила со стула. — Как маленький, ей-богу! Ешь давай. Я пойду умоюсь.
Она вышла с кухни, чем испортила мне весь аппетит. Подыграть не могла? Порадовать своего мужчину.
Я запихивал в рот второй блин без сметаны, когда она вернулась в кухню уже умытая. Игнорируя мое испорченное настроение, достала из холодильника йогурт и начала есть. Я быстро дожевал и положил жирную от блинов руку ей на голую коленку, торчащую из-под цветастого халатика. Лида отвернула колени, разозлила меня еще больше. Специально ведь так делает, стерва! Я просто подхватил ее с табуретки и понес в комнату на диван, наплевав на то, что йогурт шлепнулся на пол. Лида делала вид, что вырывается и щекотала меня, а я кинул ее на разложенный диван и прижал за горло к подушкам.
Зодин.
2 декабря 2008.
С третьего раза я попал ключом в замок, кое-как открыл и ввалился в квартиру. Везде горел свет.
— Я те сколько раз говорил, падла, чтоб ты экономила! — опираясь о дверь, я зашел в комнату и чуть не шлепнулся на пол. Лидка шмотье свое собирала.
— Столько же, сколько я тебя просила не синячить. — в ее голосе давно не было нежности, но теперь в нем не было даже уважения. Даже страха. Но ничего, я знаю, как сделать так, чтобы страх появился.
— Ах ты, сука неблагодарная. Я тебе и веники покупал, и квартиру снял, как ты хотела, и…
— И? И? И что, Зодин? И синяками украшал? — она зло глянула на меня, под глазом еще желтело украшение. — С меня хватит.
— И куда ты пойдешь? А? На панели таких, как ты, уже ставить некуда. Потасканные и в синяках, скулящие с…
— А ты, конечно же, лучше всех знаешь. — она зло перебила меня. Неужели там все еще теплилась ревность? Надо было прихватить ей букетик, может, оттаяла бы. Только вот денег не осталось.
Лидка толкнула меня плечом и прошла на кухню. На этот раз я не удержался на ногах, уцепился за дверной косяк, но все равно повалился на задницу. Ощупал руками линолеум. Липкий и в песке. Лидка давно не убиралась. Вот падла. Дома сидит, а полы помыть не может!
Я слышал, как она гремела на кухне посудой. Встал кое-как и стал выкидывать ее вещи из сумки. Никуда она не уйдет. Она — моя. Моя. И навсегда останется моей.
В голове шумело от водки и злости. Но я услышал, как она вернулась в комнату. Слышал сквозь шум в ушах ее сердцебиение. Как у испуганного кролика. Не видел ее, только чувствовал: она переминается с ноги на ногу, потирает костлявой коленкой другую, а в потных ладошках ее любимые тарелки и чашки становятся все тяжелее.
Поставила посуду на комод, звякнуло. Распахнула шкаф, захлопнула. Ищет, что надеть. Не буду поворачиваться к ней, я и так знаю, что она сделает в следующий момент. Дышит чаще и глубже. Боится меня, сучка.
— Отдай мои вещи, — приказала она тоненьким голоском. Я промолчал, и она сама попыталась забрать с пола свитер. Я схватил ее за запястье, она безуспешно дергала руку. Второй потянулась к стопке с посудой. Я знал, что она это сделает. Все они, кролики, предсказуемы.
За секунду до удара я успел перехватить ее руку. Лидка выронила кружку. Координация движений после водки была у меня ни к черту, но опыт давал мне преимущество. Я знал, как они все ведут себя. Слабые, предсказуемые.
Толкнул Лидку на разложенный диван, сразу схватил ее за ногу, знал, что попытается пнуть. Она заголосила, пришлось вмазать ей, чтобы соседей не перебудила. Лидка заскулила, как побитая собака, а не кролик. А я только больше завелся. Любил, когда она такая. Хотел было расстегнуть штаны, но водка, мать ее неладна, усыпила мужскую силу.
— Что? Не можешь даже этого? — сучка ядовито скривила разбитые губы и делано засмеялась.
— Ты не знаешь, что я могу. Ты даже не представляешь… — мои руки, наконец, сомкнулись на тоненькой шейке.
Я так давно об этом мечтал. Снова почувствовать, как под моими руками бьется чужая жизнь, как дыхание рвется из горла, как глаза наливаются кровью, вылезают из орбит от ужаса, и как тельце затихает после агонии. Лидка вырывалась, как будто ей есть ради чего жить, как будто она правда хочет жить дальше, еще и без меня. Но она была моей с первой нашей встречи. Просто ее агония длилась дольше, чем обычно.
Я притулился на полу рядом с диваном, рассматривал притихшую Лидку. Огромными пустыми глазами она уставилась в потолок, я проследил за ее взглядом. Одна лампочка в большой люстре перегорела.
— Сколько раз я говорил экономить электричество. — укорил я ее. Но она уже не ответила. — Что мы теперь будем делать с тобой, а, Лидк? …А что я теперь буду делать без тебя?
Ярость поднялась во мне, и я стал избивать ее мертвое тельце. А после разрыдался, как пятилетка, которого мать забыла забрать из садика. Сидел на полу и поглаживал холодную стопу Лидки, думал, что мне делать с ее телом. Засунуть в ее же сумку, отвезти в лес и сказать, что она уехала до того, как я вернулся? Оставить на холодном балконе до весны? Разрезать на куски и… И что? Отдать матери, чтобы продала на рынке как свинину?
На меня вдруг накатило такое одиночество и злоба, что я захотел повязать этой тайной и мать.
Зодин.
31 декабря 2008.
Плюсы жизни с этой старой коровой — дома всегда припрятан пузырь водки. Минусы — она сама всегда под мухой. И обычно еще ничего, но стоит ей вылакать больше пяти стопок, она становится невыносимой. Вспоминает Лидку, вспоминает батю, достает своими жалобами. Но надо отдать ей должное, на праздник решила сделать все как у людей. Елку нарядила, оливье покрошила, и даже селедку под шубой сделала. И весь день не притрагивалась к водке. Хотя мне мозги знатно потрахивала, чтобы и я не смел.
К ночи уселись за стол, выпили по стопке, пожрали, я щелкал каналы на телеке, пытаясь найти что-то веселое, но картинка все рябила. Веселья это мелькание не доставляло. Мать опрокинула еще стопку и завела свою шарманку.
— Хоть бы телевизор матери купил. А-то большой лоб вымахал, а матери не помогает. На шее сидит вот.
— Мать, завали, — огрызнулся я, набивая рот салатом. Оставил на телеке какой-то “Голубой огонек”, на экране размалеванный, как баба, мужик желал счастья в Новом году. Я б такому горло вскрыл, как консервную банку.
— Ох, сынок… — мать вздохнула, будто гроб проводила, и опрокинула в себя еще стопку. — За что мне только такое наказание…
— Не начинай, а! — пережеванный салат выстрелил прямо в лицо матери. Не то, чтобы я специально плюнул в нее, но когда свекольный ошметок попал ей в лоб, я заржал, разбрызгивая розовую слюну с кусочками салата.
— Вот так вот ты с матерью… Свинья ты эдакая! — мать утерла лицо рукавом. Показалось, сейчас заплачет. — Я тебя кормлю, все для тебя делаю, на ноги тебя подняла, неблагодарного такого! А ты… Ээ!
— Все для меня делаешь?.. — я отбросил вилку. — Мозги ты трахаешь ежедневно, корова ты старая.
— …Работала в две смены, с тех пор, как отец твой… И все, чтобы только поднять тебя. А ты профукал все. Дуралей. Только и вспоминаешь о матери, когда нужно что. А матери даже телевизор плохенький купить не можешь. Да хоть бы колбасы к столу купил…
— Какая тебе колбаса, ты сама уже на корову похожа. — я уже знал, стоит ей продолжить — ударю. Пусть лучше запрется в ванной и ревет.. Не хочу ее бить, но если продолжит вынуждать…
— Лучше б не рожала тебя вовсе… Не ушел бы он тогда.
— И ты туда же, мать? Одной ногой в могиле, а все про мужика причитаешь. Выглядишь жалко.
— …Лучше б аборт сделала… Пусть грешно, но хоть была бы у меня жизнь… — мать опрокинула еще стопку. — И у девочки этой была бы жизнь.
Ее слова били, как молоток по черепу, мне страшно захотелось вернуть ей это ощущение. Только вот реальным молотком. По ее кучерявой голове. Я смотрел, как она закусывает заветрившимся колбасным сыром и утирает слезы. Как же жалко она выглядела.
— Думаешь, ты виновата в смерти Лидки? — я уже не мог сдерживать улыбку.
— А? До сих пор стоит перед глазами, в кошмарах снится сумка эта с телом. Значит, виновата. Значит, бог вот так меня наказывает.
— А почему за других не наказывает? — я с удовольствием поймал страх на лице матери, — думаешь, Лидка первая? Нихера. До нее были еще шесть. И ты, дура старая, сама кровь отстирывала. Не помнишь?..
— Не было такого! — выпалила мать, замахав руками. Она хватала ртом воздух, кажется, что-то припоминая своим пропитым мозгом. А я не мог перестать улыбаться. — Как это шесть?!
— Вот этими руками шесть, мать. Если не хочешь быть восьмой, лучше завали хлебальник и никогда не вспоминай. Лидка — сука, бросила меня, уехала, ничего не сказав. Спуталась с дальнобоем, он ее и порешил. Поняла меня?
Мать схватилась за сердце, побледнела вся. Хотела подняться с дивана, но рухнула обратно. На секунду мне стало так радостно: ее сердечный приступ избавит меня от необходимости убивать ее самому. Она никому уже ничего не скажет. На меня никаких подозрений. Старая алкоголичка сдохла от инфаркта. Обычное дело. Но радость тут же сменилась страхом. Как будто я снова маленький мальчик, который вот-вот останется совсем один. В очередной раз забытый мамой. Я весь покрылся холодным липким потом, в затылке защипало, глаза наполнились слезами.
— Вызови скорую, сынок… — прошептала мать.
Еле переставляя ноги, я добрался до трубки, набрал номер. Шли гудки, я боролся с желанием бросить трубку и дать ей умереть. Хотел, чтобы скорая ехала как можно дольше, а моя совесть была чиста. Я пытался ее спасти, это скорая виновата. Машинально я продиктовал имя и возраст матери, симптомы, адрес. Повесил трубку. Сел рядом с ней на диване. Хотел было положить руку ей на горло, перекрыть кислород, но она перехватила мою руку и сжала. Так мы и сидели до приезда скорой.
Они только глянули на нее, тут же кинули на носилки, и я ей успел только прошептать на ухо: “Не смей рассказывать. Ты — соучастница”.
На следующий день я пожалел, что не придушил ее. Она рассказала про Лидку. Статья 105 УК РФ, от 6 до 15. Я был уверен, что эта старая корова не проживет столько, чтобы я смог отомстить ей за предательство. Но она не прожила и двух дней, не успела рассказать про остальных.
Дневник Максима.
8 марта, 1999.
Резюме последних лет: Максим Краснов, ты был тем еще говнюком!
Ба попросила убраться к празднику, а я нарыл свой детский дневник. Перечитывать это было странно. И стыдно. Я не помню детство таким. Дядя Дима был хорошим. И мама с ним улыбалась.
Я не знаю, как теперь преодолеть сожаление от своих глупых детских поступков.
От матери я уже ничего не добьюсь, раз даже ба на нее забила. А вот дядю Диму хочу найти. Хотя бы попытаюсь. Надеюсь, хоть он не спился. А если да?.. Это будет только моя вина.
Поддаться что ли соблазну снова вести дневник? Буду этаким страдальцем русской классики. Романтический герой, девчонкам нравится.
30 марта 1999.
Поиски дяди Димы начались неудачно. Все-таки пытался поговорить с мамой, она начала ругаться на меня и обзывать, как своих хахалей-собутыльников. Кажется, мне придется признать, что я испортил ей жизнь.
И сейчас получаю за это наказание: с девчонками у меня не прет. Не похож я на их модных кумиров. Ба меня, конечно, успокаивает, мол, вкусы у девчонок поменяются. Но Лизку-то я поцеловать хочу сейчас.
Обязательно сделать до 16: Поцеловать Лизку. Или хотя бы накопить на сегу.
16 апреля 1999.
Поиски дяди Димы — провал. Даже не знаю, с чего начать, если мама посылает меня.
Поцеловать Лизку — провал. Ей всегда некогда идти гулять со мной. Уверен, блин, что на других у нее есть время!
Накопить на сегу — первый шаг сделан. Устроился подрабатывать грузчиком. Можно втихую подворовывать у них. Главное, чтобы ба не узнала.
Образ романтического героя с дневником не выходит, все-таки это тупая детская затея. Другое дело: отмечать цели и их выполнение!
1 июня 1999.
Поиски дяди Димы — провал. Бабушка попыталась помочь, но только узнала его фамилию. Филатов. Нифига мне это не дает. Таких Филатовых в городе сотни!
Поцеловать Лизку — провал. Начинается лето, но я уверен, что она и сейчас скажет, что ей некогда. Надеюсь, летом на даче будут красивые девчонки, я забуду про Лизку.
Накопить на сегу — провал. Ба узнала, отругала, что я вместо учебы коробки таскаю. Остается только банальное воровство.
8 июня 1999.
Пришлось вернуться в город. Ба стало плохо. Ее положили в больницу. Не хочу, чтобы она умирала. Страшно. Люблю свою старушку.
15 июня 1999.
Кажется, я уверовал в судьбу. Или бога. Или фатум. Говорю такие слова, даже становлюсь похож на романтического героя. Я нашел дядю Диму.
Вернее, Дмитрия Ивановича Филатова. Врача-кардиолога. Лечащего врача бабушки. Купил ему бутылку коньяка, он хотел отказываться, мол, просто его работа лечить людей, не надо ему взяток от родственников пациентов. А потом он узнал меня.
Хотел бы я написать, что я извинился, как взрослый мужик, и мы выпили. Но я расплакался от стыда. Но мы все равно выпили. Филатов меня простил, даже в гости пригласил. Он все же женился пару лет назад, на учительнице.
Потом спросил, как у матери дела. Я снова чуть не расплакался. Соврал ему, что мама умерла. Мне было слишком стыдно говорить правду. Если про «гости» не пустые слова, может, однажды расскажу.
***
***
6 июля 1999.
Бабушка уже в полном порядке. Испекла пирог, отправила в гости к дяде Диме, сказать спасибо от нее.
Ну, сходил. Рад за него, конечно. Жена у него молодая красивая. Квартира чистая. Но про мать рассказать все еще стыдно.
Не покидают мысли, что я все испортил.
7 августа 1999.
Дядя Дима подарил мне плейстейшн на день рождения. Но вместо радости, я снова испытал вину.
Думал, он считает меня несчастной сиротой, потому зовет в гости, дарит подарки. А я не мог больше врать в ответ на его хорошее отношение. Рассказал правду про мать. Ждал, что он разочаруется во мне, отругает за вранье. А он сказал, что я честный и смелый. Просто недолюбленный.
Думаю над этим постоянно.
5 сентября 1999.
Кажется, я скоро поцелую Лизку.
Всю неделю не мог думать ни о чем другом, ждал воскресенья.
А с чего все началось? Пришли после каникул, хвастаемся, кто как лето провел. А мне правда есть, чем хвастаться. У меня ж плейстейшн появилась. Я даже врать не стал, что сам заработал на нее. Короче, Лизка услышала это, призналась, что поиграть хотела давно. Ну я и позвал к себе.
Сегодня придет. Лишь бы только ба не мешала нам.
Нормально ли вообще будет поцеловать ее сегодня? Спросить бы совета у дяди Димы.
20 октября 1999.
Мы с Лизой постоянно общаемся и играем в приставку. Она мне нравится еще больше. И вроде она даже не врала, что у нее не было времени с кем-то гулять. Строгие родители-следаки ее контролируют по всем фронтам, расписали ей будущее чуть ли не по годам. А ее воротит от этой ментовской темы. В этом мы похожи. Но если она все-таки пойдет по их стопам, я пойду с ней. Уверен, что у меня получится. Иногда мне кажется, что я понимаю преступников, как будто сам мог бы стать одним из них. Только я не хочу.
Надеюсь, я для Лизы не просто друг. А то она занимает все мои мысли. Даже на дереве я вырезал наши инициалы Л + М. Глупо, конечно. Но еще глупее, что я не могу отделаться от мысли, что ей бы пошло быть Елизаветой Красновой. Фантазии, как у девчонки, дурак, ты Максим.
Зодин.
21 декабря 2021.
Девица задремала, прислонившись лбом к стеклу. Я поглядывал на эту доверчивую овечку, так и хотелось взять за волосы и пробить ее башкой стекло. Чтобы осколки впились в ее гладкое самодовольное личико, нарезали его, как говядину на рагу. Но потом пришлось бы в сервис ехать, стекло менять. Еще и сидения мне запачкает.
До города оставалось всего ничего, еще десяток километров и будет поздно. Я ударил по тормозам, хотел посмотреть, как она стукнется головой о стекло. Услышал характерный звук, довольно усмехнулся про себя. А девка ойкнула, ее голова качнулась, как у собачки на приборной панели. Она осмотрелась, лупая глазами, глянула в ночь за окном, потом на меня.
— Почему мы остановились? — Она тяжело сглотнула, а я с удовольствием отметил, как бьется вена на ее тонкой шейке.
— Приехали.
— А… Здесь заправка недалеко? Я думала мы до города едем… — она еще раз выглянула в окно, и снова не обнаружив ничего, кроме темной трассы, потянулась к ручке двери. Я заблокировал их. Ее всхлип доставил мне еще больше удовольствия. Девица несколько раз безнадежно дернула дверь, повернулась ко мне, попыталась замаскировать страх презрением в голосе. — Чего вы хотите?
— Все, что хочу, я сделаю. А ты будешь послушной.
Она замолчала. Я жрал ее страх, пока она думала, что ей сказать и сделать, чтобы выжить. Глупышка. Я уже предвкушал наслаждение ее плотью. Но ее тонкий дрожащий голосок прервал меня.
— Хорошо, буду послушной. Соглашусь на все извращения, даже в полицию не заявлю. Я не успела записать номер, понимаете? Вам ничего не угрожает. Не берите грех на душу.
— Первый раз вижу, чтобы овца торговалась с волком.
Я положил руку ей на бедро, она вздрогнула, но не отодвинулась. Как старается! Очень повеселила меня, я даже улыбнулся. Но тут же поймал отвращение на ее лице. Не сдержался и тут же вмазал ей. В ту же секунду прижал ее за шею к сиденью. Зашипел ей в лицо, разбрызгивая слюни от злости, а она только морщилась от отвращения.
— Волки жрут овец десятками, сотнями. Это был твой выбор, овечка, могла остаться с собаками. — Я с удовольствием сдавил ей горло, чувствуя, как она пытается сглотнуть, оторвать мои руки от своей шеи, как пытается пнуть меня. Но получалось у нее только хрипеть и дергаться.
Медленно я выжимал из нее жизнь, с каждым разорвавшимся капилляром в глазу, с каждым неудавшимся вздохом. И уже возбудился до крайности, что мне надоело тянуть, и я сломал ей трахею.
Теперь она только моя. Не будет больше кидаться своими пошлыми фразочками, не будет кривить губы в отвращении. Ничто нам не помешает. Я стал раздевать свою послушную попутчицу. Хотел с ней попрощаться, как следует.
Управился я с ней быстро. Теперь осталось только избавится от ненужной куклы. Я убедился, что фары вдали не маячат, закинул на плечо ее тряпичное тело и направился в подлесок. Рюкзак пока оставил в машине, больно тяжелый он был. Да и, может, что полезное там будет, чего добру пропадать.
Где-то недалеко я услышал собак, видать, голод выгнал на охоту в ночь. Девица станет для них ужином, а когда по весне найдут скелет — если найдут — спишут на несчастный случай.
Но надо было поторапливаться. Чтобы самому не попасть в сводку этих несчастных случаев. Я скинул девицу в сугроб, припорошил снегом и поспешил обратно к машине. Не дойдя десятка шагов, я заметил движение рядом с фурой. Мужик. Крупный. Голыми руками такого не грохнуть. Какого хрена он вообще отирается рядом с фурой? Везет мне что-ли на автостопщиков сегодня?
Не успел я решить, что делать, мужик уже окликнул меня.
— Эй! Ваша фура?
— Ну, моя. — вышел я к нему смелее. Хотел рассмотреть мужика получше. Не автостопщик. Тачка рядом стоит. Хреново. — Я те проехать мешал?
— Лейтенант полиции Краснов Максим. — мужик сверкнул документами, — вы заглохли? Помощь нужна?
— Не, начальник, все в ажуре. Отлить ходил.
— Вы осторожнее тут. А то собаки голодные будут только рады слабому мочевому пузырю одинокого путника. Или вы не одинокий? Спутницу ждете? — мент кивнул на розовый рюкзак, торчащий из машины.
По его роже я понял, что он до чего-то додумался. Завалить его не получится. Отбрехаться тоже. Остается только бежать.
И я побежал. Проваливаясь по колено в сугроб, я скрылся в подлеске. Мент не стрелял вслед. Я только успел уловить, что он передал координаты своего — моего — местоположения. Но какая разница, если я уже успею скрыться? Мне даже показалось, что я ушел. Даже остановился отдышаться, уперся руками в колени, и только тогда услышал внешние звуки громче, чем шум собственной крови. Мент шел за мной, я слышал хруст шагов по сугробам. А потом я услышал их. Собаки были совсем близко. Я снова побежал. Я не хочу умирать! Только не так.
Максим.
21 декабря 2021.
Я позвонил дежурному, но связь тут была откровенно хреновой, отправил координаты gps, но интернет тормозил, не хотел работать на благо закона. Выхватив табельное, я погнался за подозрительным водилой. Он дышал, как напуганный астматик в пыльной комнате. Его было слышно за десяток метров, поэтому я дал ему почувствовать себя в безопасности.
Не углядев торчащую из сугроба корягу, я чуть было не упал, чем выдал бы себя. Хотел обойти, но тут пригляделся и выругался сквозь зубы. Из сугроба торчала женская рука. Я раскидал снег и увидел то, что ожидал, но не хотел бы увидеть. Моя уже знакомая автостопщица, только без пуховика и рюкзака. Я рванул по следам, убийца вряд ли успел уйти далеко.
Тем более, что я слышал завывания и поскуливая. Он же не настолько глуп, чтобы бежать на стаю, развернется. Но если он проездом здесь, то вряд ли знает про наших легендарных одичавших собак… Мне же не хотелось к ним приближаться, и я остановился, выравнивая дыхание. Прислушался.
И услышал вопль. Высокий, хриплый, истеричный. Собаки нашли его. Я все же рванул на крики. Но чем громче был звук, тем меньше мне хотелось идти дальше. Я выстрелил в воздух, думая, что это отгонит стаю. Но в ответ услышал только рычание. И новый истошный вопль. Не хотел бы я оказаться сейчас на его месте.
Я остановился. В голове пронесся диалог с автостопщицей, кадр ее розового рюкзака в светоотражателях, последними мелькнули в воспоминаниях злые, нахальные глаза водилы. Я знаю таких. Злых, нахальных, вечно голодных, как помойные псины, которые почему-то возомнили себя волками.
Мне стоило бы поступить по закону, спасти его от зубов бродячей стаи и отдать правосудию людей. Но я хотел, чтобы он сдох в одиночестве и страхе. Чтобы перед смертью ему было еще больнее, чем той девчонке-автостопщице. Я не собирался прерывать собачий пир, развернулся и пошел обратно к машине. Впереди меня ждала долгая ночь: ждать криминалистов, оперов и следователя, объяснять Лизе случившееся и извиняться, что не приеду к ужину. А с этим подонком собаки разберутся.
Автор: Immortalponi
Источник: https://litclubbs.ru/articles/73382-istorija-pro-vybor-i-nakormlennyh-sobak.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: