Предновогодняя суета накрыла дом с головой.
Последняя неделя декабря выдалась морозной, солнечной, праздничной. Снег искрился на крышах, на ветках, на заборе, и даже старый сарай, вечно мрачный , выглядел под снежной шапкой почти сказочным домиком.
В доме пахло мандаринами, хвоей и выпечкой. Надя пекла каждый день — то печенье, то пирожки, то коржики, которые Катя уплетала за обе щеки, перемазываясь сахарной пудрой до ушей. Марина ворчала, что «фигуру надо беречь», но от коржиков не отказывалась. Сергей тоже любил домашнюю выпечку.
— Ты нас раскормишь , Надь, — говорила она, жуя очередной пирожок. — В школе все скажут — вон Маринка как разъелась.
— Ничего, — улыбалась Надя. — Зимой положено есть больше. Тепло запасать.
В школе кипела жизнь. Контрольные, итоговые оценки полугодия . Марина грызла гранит науки, не жалея себя. Английский, который она так боялась, теперь давался легко , Надя занималась с ней каждый вечер, и оказалось, что у Марины отличная память и способности к языкам. Просто раньше некому было помочь.
— Я, может, переводчиком стану, — мечтательно говорила Марина, листая учебник. — Или в турфирму пойду. Сейчас это актуально . Люди ездят, языки знают, деньги зарабатывают.
— Станешь, — уверенно отвечала Надя. — Обязательно станешь.
Катя готовилась к школьному утреннику для младших классов. В этом году они ставили сценку про зверей, и Кате досталась роль лисички. Рыжий хвост шили всей семьей . Марина кроила, Надя строчила на старой машинке «Зингер», которую отыскали в кладовке, Катя примеряла и вертелась перед зеркалом. Сергей, как главный мужчина в доме, прикреплял к ободку ушки.
— Пап, ты криво прикрепил ! — возмущалась Катя. — У лисички ушки должны быть ровно!
— А у меня инструмент такой, — оправдывался Сергей. — Кривоватый. И руки. И глаза косят.
— Это не инструмент, это руки у тебя точно кривые, — строго замечала Марина, и все смеялись.
Сергей пропадал на работе. Конец года — время отчетов, бумаг, выездных заседаний в районе. Он уезжал рано утром, возвращался затемно, усталый, продрогший, но, переступая порог, оттаивал. Потому что дома пахло едой, горел свет, звучали голоса, и на вешалке уже висел халат, в который можно переодеться с мороза после душа .
— Загоняли тебя совсем, — говорила Надя, подавая ужин. — Когда уже выходные ?
— После Нового года, — отвечал он. — Неделя всего. Отосплюсь.
— Отоспишься, — кивала она. — А пока ешь давай. Щи наваристые, как ты любишь. И картошечка с огурчиками.
Он ел и смотрел на неё. На её руки, ловко управляющиеся с ложкой, на лицо, освещенное лампой, на прядь волос, выбившуюся из пучка. И думал о том, как быстро этот дом с ее появлением стал домом. Как будто она всегда здесь была. Как будто иначе и не могло быть.
---
Днем, когда все расходились — Сергей в больницу, девчонки в школу, — Надя оставалась одна. И это время принадлежало только ей.
Она полюбила эти часы. Тишина, нарушаемая только тиканьем часов да редкими звуками с улицы. Снег за окном. И руки, занятые делом.
В кладовке она нашла настоящий клад. Старый бабушкин сундук, набитый нитками — шерсть, ангора, мохер, всех цветов и оттенков. Спицы — от тоненьких, чулочных, до толстых, деревянных. И даже журналы по вязанию — советские еще, с выцветшими страницами, но с понятными схемами.
Надя села на пол перед сундуком, перебирала это богатство, и пальцы сами тянулись к спицам. Она взяла клубок голубой шерсти, спицы и пошло. Ритмичное движение, тихий стук, петля за петлей. Руки помнили. Они не спрашивали разрешения, не вспоминали , они просто делали.
Сначала связала Кате шапку с помпоном, как та просила. Потом шарф в тон. Потом Марине , посложнее, с косами, как в журнале. Марина, увидев готовый шарф, долго молчала, потом прижала его к лицу.
— Теплый, мягкий . — сказала она глухо. — Спасибо.
— Носи на здоровье, — ответила Надя.
А потом, когда все уснули, она начала вязать шарф для Сергея. Темно-синий, строгий, мужской. Чтобы грел в дороге, когда он мотается по району в своей старой иномарке . Чтобы напоминал о доме. Чтобы...
Она не додумывала мысль. Просто вязала.
И думала о том, как странно устроена память. Она не помнила своего имени, не помнила лица матери, не знала, есть ли у нее дети. Но руки помнили всё. Как тесто месить, как суп солить, как петли набирать. Тело помнило то, что мозг стер начисто.
— Кто же ты была? — шептала она, глядя на свои руки. — Чем занималась? Кого любила?
Ответа не было. Только снег за окном да тихий стук спиц.
---
Двадцать девятого декабря Сергей объявил за завтраком:
— Сегодня в клубе концерт. Районная самодеятельность приезжает, с поздравлениями. И наши артисты. Надо идти. Начальство велело являться с семьями.
— Ура! — закричала Катя. — Концерт! Пойдем все!
— Я, наверное, не пойду, — тихо сказала Надя.
Все уставились на неё.
— Почему? — удивилась Марина. — Там весело будет. Потом танцы, говорят.
Надя покачала головой.
— Не обижайтесь, но... зачем портить вечер? Сейчас меня увидят и начнутся разговоры. Кто такая, откуда, почему с доктором живёт. Вам же потом это слушать.
— А нам все равно, — твердо сказала Марина.
— Мне не все равно, — ответила Надя. — Я не хочу, чтобы о вас языками чесали. И о тебе, Сергей. Ты уважаемый человек в селе, а тут — непонятная женщина без рода и племени. Не надо.
Сергей хотел возразить, но встретил её взгляд и понял: спорить бесполезно. Она решила.
— Хорошо, — сказал он. — Но мы быстро. Часа два — и дома.
— Никуда я не денусь, не спешите.— улыбнулась Надя. — Ужин приготовлю, буду ждать.
---
Они уехали в шестом часу. Катя крутилась на заднем сиденье, махала рукой, пока машина не скрылась за поворотом. Марина сидела с независимым видом, но перед выходом обняла Надю — быстро, по-подростковому неловко, но от души.
— Не скучай, — буркнула она и выскочила за дверь.
Надя осталась одна.
В доме было тихо. Она прошлась по комнатам, поправила занавески. Газ горел в котле ровно, согревая дом привычным теплом. На кухне доваривался ужин , аромат томленого мяса плыл по всему дому. Часы показывали половину шестого. Впереди долгий вечер.
Она налила себе чай, взяла в руки вязание , почти готовый синий шарф, осталось совсем чуть-чуть , и устроилась перед телевизором. В доме было спутниковое телевидение, каналов много, на любой вкус.
Надя щелкала каналами. Музыка, старый фильм, еще что-то... Потом наткнулась на новости.
Московский канал — вещание через спутник, чистое, яркое. Диктор рассказывала о предстоящих праздниках, о подготовке к Новому году в столице и области , о том, как украшают улицы и площади. Потом пошли региональные новости.
— ...а в области накануне праздников открылся новый торговый центр, — вещал корреспондент, стоя на фоне огромного здания из стекла и бетона. — Это настоящий подарок горожанам. Здесь будут расположены магазины, игровая зона для детей, кафе и рестораны, а также современный кинозал. Инвесторы обещают, что центр станет любимым местом отдыха для всей семьи.
Картинка сменилась. Показали холл — сияющий, огромный, с елкой под потолок, с витринами, с толпами людей. Потом интервью.
— Расскажите, пожалуйста, об этом проекте, — корреспондент протянула микрофон мужчине.
И Надя замерла.
Мужчина. Красивый, уверенный, в дорогом костюме, с улыбкой человека, привыкшего к успеху. Он говорил что-то о планах, об инвестициях, о будущем города, а Надя не слышала слов. Она смотрела на лицо.
Это было лицо из сна.
Тот самый мужчина. С которым она танцевала в огромном зале. Который целовал её ладонь. Но ни тот , кто стоял рядом в тех снах, где она была маленькой девочкой, а родители обнимали её под елкой. Там его не было.
Она не знала его имени. Не знала, кто он. Но тело узнало. По коже побежали мурашки, сердце забилось где-то в горле, руки задрожали так, что спицы выпали и клубок покатился по полу.
— ...я благодарен всем, кто участвовал в этом проекте, — продолжал мужчина с экрана. — Мы строим будущее для наших детей. Чтобы они росли в красивом, современном городе. Чтобы у них было всё самое лучшее.
Он улыбнулся. И Надя узнала эту улыбку. Она видела её во сне — близко, совсем близко. Теплую, нежную, обращенную к ней.
— Георгий Коваль, — представил его корреспондент. — Генеральный директор строительной компании...
Дальше она не слушала.
Георгий Коваль.
Она смотрела на экран, не в силах отвести взгляд. Мужчина говорил, жестикулировал, улыбался. А в голове у Нади крутилось одно: это он. Это он из снов. Это он целовал мою руку. Это он стоял рядом, танцевал со мной.
С ней?
Кто он ей? Муж? Брат? Любовник? Враг?
Последняя мысль ударила током. Враг? Откуда? Почему?
Она вскочила, заметалась по комнате. Схватила выпавшие спицы и клубок, положила на стол. Снова села. Встала. Подошла к телевизору, выключила его. Включила снова , там уже шла другая передача, про погоду.
Она выключила совсем.
В доме стало тихо. Только сердце колотилось где-то в ушах и горле .
Надя села на диван, обхватила колени руками. Её трясло. Мелко, противно, неудержимо.
Георгий Коваль. Имя теперь было. Лицо теперь было. А памяти всё не было.
— Кто ты мне? — прошептала она в пустоту. — Кто?
И вдруг вспышка — не сон, а что-то другое. Маленькая девочка в белом платье. Елка до потолка. Родители, обнимающие её. А потом этот мужчина, стоит рядом и улыбается. Целует руки ...а вокруг все белое...писк приборов... А этот Георгий сидит рядом, но он чужой. Или не чужой?
— Это я? — прошептала Надя. — Та девочка — это я? А женщина в больнице? Тоже я?
Ответа не было. Только снег за окном падал и падал, засыпая следы, заметая прошлое, укутывая настоящее в белую тишину.
Она взяла себя в руки.
Медленно, с усилием, заставляя себя дышать ровно. Встала, прошла на кухню, налила воды. Выпила залпом, обжигая горло холодом. Постояла, глядя в окно на падающий снег.
Нельзя, чтобы они видели. Нельзя пугать их этим лицом, этим именем, этой дрожью. Они приедут веселые, с концерта, с подарками, с праздничным настроением. А она встретит их с красными глазами и трясущимися руками — и всё. Вопросы. Объяснения. А что объяснять? Что ей приснился мужчина с телевизора?
Она заставила себя успокоиться.
- Дыши. Раз-два-три. Раз-два-три.
Села за стол, взяла вязание. Синий шарф — последние ряды. Руки дрожали, но петли ложились ровно, словно отдельно от хозяйки. Тело продолжало делать то, что умело, пока разум метался в панике.
Закончила. Отрезала нить. Спрятала кончик. Положила готовый шарф на край стола , пусть лежит, греется. Потом отдаст.
В прихожей заскрипела дверь.
— Надя! Мы пришли! — Катин голос ворвался в тишину, разбивая её в осколки.
Надя встала, поправила волосы, улыбнулась зеркалу, себе, той женщине с пустыми глазами, которая всё ещё жила внутри.
— Жду! Раздевайтесь! Идите ужинать! — крикнула она в коридор. — Замерзли небось!
Катя влетела в кухню, красная с мороза, счастливая, с хлопушкой в руках.
— А мы там! А там Дед Мороз был! А мне конфеты дал! А Снегурочка красивая! А Маринку на сцену вызывали, стихи читать! А папа с дядей Мишей разговаривал!
— Тише ты, — вошла Марина, разматывая шарф, который Надя связала. — Трещишь как сорока.
— Сама сорока! — обиделась Катя и тут же забыла обиду. — Надь, а что на ужин? А пирожки есть? А можно я с конфетой пирожок съем?
— Можно, — улыбнулась Надя. — Всё можно. Но сначала поешь нормально, потом съешь с чаем. Сластена ты моя!- обняла девочку.
Сергей задержался в прихожей, вешая куртку. Потом заглянул на кухню, посмотрел на Надю внимательно.
— Всё хорошо? — спросил тихо, чтобы девочки не слышали.
— Всё хорошо, — ответила она. И, встретив его взгляд, повторила твёрже: — Всё хорошо, Сергей. Правда.
Он кивнул. Поверил. Или сделал вид, что поверил.
А Надя отвернулась к плите, чтобы не видеть его глаз. Чтобы не выдать себя. Чтобы не разрыдаться вдруг от этого имени, от этого лица, от этого страха, который теперь поселился внутри и не уходил.
Георгий Коваль.
За ужином она смеялась с Катей, слушала Маринины рассказы о концерте, кивала Сергею. А в голове стучало, стучало, стучало:
Георгий Коваль. Георгий Коваль. Георгий Коваль.
Ночью, когда все уснули, она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Снег падал за окном, крупными хлопьями, красиво, как в кино. А перед глазами стояло лицо. То самое. Из сна. Из телевизора. Из прошлого, которое отказывалось возвращаться.
— Кто ты мне? — прошептала она в темноту.
И вдруг поняла: маленькая девочка в белом платье под елкой — это она. А мужчина и женщина, обнимающие её, — её родители. Но тот, другой, что стоял рядом... Кто он? Брат? Друг семьи? Или...
Она зажмурилась, пытаясь удержать видение. Но оно растаяло, как снег на ладони.
Только опять имя осталось.
Георгий Коваль.
Темнота молчала.
Только снег всё падал и падал, заметая следы, пряча тайны, укрывая белым покрывалом дом, где спали её новые, такие родные, такие любимые люди.
А перед глазами ...те...из сна...
Имен которых она пока не знала.
Но надеялась узнать. Вспомнить.
Кому интересны и понравились мои публикации, пожалуйста , подпишитесь
на мой канал, и поддержите меня лайком 👍, комментарием , это очень вдохновляет 💓😊
Всегда рада встрече с новыми подписчиками.🤗
Ваша Лана👋,