Старый"Форд", загруженный под завязку, ехал, разгоняя фарами осеннюю муть. Стрелка спидометра застыла на сорока, быстрее по этой разбитой грейдерке было просто опасно. Да и незачем. Дома ждали дочки, поэтому надо было ехать аккуратно, чтобы не съехать в кювет.
Сергей Иванович привычно перехватил баранку левой рукой, правой потянулся к приемнику. Из динамика сквозь шипение пробивалось: «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду…» Он выключил. Надоело. Все эти песни про любовь, про звезды, про лебедей, для других. Для тех, у кого жизнь устроена. А у него — больница на десять коек, три девчонки дома и вечная сырость в костях, которая с войны еще осталась, хоть и не воевал он, а просто в интернатуре ночами не спал.
Сентябрь в этом году выдался паскудный. Дожди зарядили с первых чисел, и теперь, к концу месяца, грунтовку развезло так, что трактор и тот буксует. Хорошо хоть в область съездил не зря — кислородные баллоны выбил, перевязочный материал, самые необходимые лекарства...сейчас всему рады. Правда, обещали через неделю привезти еще, но на то они и чиновники, чтобы обещать. Главное — бумагу подписали. За день успел решить все вопросы, и к дочке заскочил. Отвез продуктов, повидались. Она теперь одна хозяйничает в их, когда-то такой родной квартире. Умница! Поступила на бюджет, сама. Будет врачом тоже.
За пару километров до поворота на Сосновку он притормозил. Фары выхватили из темноты придорожные кусты, мокрый осинник и… ее.
Сначала он подумал — показалось. Ну кто пойдет пешком в такую погоду за десять километров от ближайшего жилья? Машина из области редкая, автобус утром был, вечернего вообще нет. Но фигура стояла. Прямо на обочине, у самого кювета, откуда начинался лес. Стояла неподвижно, как столб, и даже не пыталась голосовать.
Сергей сбросил скорость до черепашьей. Метров за десять включил дальний — и увидел женщину. Молодую, насколько можно было разглядеть сквозь пелену дождя. Одета по-городскому: легкое пальто, давно промокшее насквозь, волосы прилипли к лицу. Руки опущены, плечи ссутулены. Она даже не обернулась на свет.
— Твою ж дивизию, — выдохнул он и остановился.
В салон ворвался холод и запах мокрой листвы, когда он толкнул дверь.
— Садитесь, — сказал коротко, как привык говорить пациентам: без лишних эмоций, по делу.
Женщина повернула голову медленно, будто шея не слушалась. Свет из салона упал на ее лицо, и Сергея на миг пробрало холодом, хотя он и не верил ни в какую мистику.
Глаза. Пустые. Совершенно пустые, как у тех раненых, которых он видел однажды в документальном фильме про контуженных. Смотрят и не видят. Лицо грязное, в разводах, на скуле — длинная царапина, свежая, кровь еще не запеклась до конца, а размазалась по щеке розовым. Руки, которыми она оперлась о дверцу, тоже в грязи, ногти поломаны, в ссадинах.
Она не села, упала на сиденье. Плюхнулась тяжело, как мешок с картошкой, и застыла, уставившись в лобовое стекло.
Сергей захлопнул дверь, тронулся с места. В салоне запахло сыростью, прелью и еще чем-то, то ли болотной тиной, то ли потом, смешанным с холодом и дорогими духами.
— Замерзли? — спросил он, протягивая руку к печке, хотя и так знал ответ. Она мелко дрожала, но не тряслась в ознобе, а именно дрожала — внутренней, глубокой дрожью, которую печкой не прогреешь.
Женщина промолчала. Даже не кивнула.
— Из лесу вышли? — Он покосился на нее. — Заблудились? Грибы собирали?
Тишина. Только «дворники» шоркают по стеклу, да дождь барабанит по крыше.
Сергей сбавил скорость, все равно дальше хуже дорога, ямы глубже, и уже внимательнее посмотрел на попутчицу. Пальто, хоть и грязное, дорогое. Ткань тонкая, не на нашу осень. Под пальто — кофточка, брюки, тоже явно не с рынка. На ногах — туфли. Туфли, мать честная! На каблуках, замшевые, теперь уже черные от грязи, но видно, что были светлые.
— Далеко собрались в туфельках? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без тревоги, хотя тревога уже зашевелилась где-то в затылке. — В Сосновку? Или дальше?
Она молчала так долго, что он уже решил, не ответит. Но вдруг разлепила губы. Голос вышел сиплый, чужой:
— Не... знаю.
— Не знаете, куда едете? — уточнил он на всякий случай.
— Не знаю, — повторила она. — Ничего не знаю.
Сергей притормозил у поворота. Посмотрел на нее в упор. Она сидела все так же прямо, глядя вперед, но в глазах — не туман даже, а вакуум. Пустота, в которой ничего не отражается.
— Как зовут-то вас? — спросил он уже тише, по-врачебному мягко.
Она поднесла руку к виску, поморщилась, будто от боли. Пальцы дрожали.
— Не помню, — выдохнула еле слышно. — Я ничего не помню.
Дальше ехали молча. Сергей включил печку на полную, хотя бензин экономить надо, но тут не до экономии. Женщина мелко тряслась, и он достал с заднего сиденья старый плед, накинул ей на колени. Она даже не шевельнулась, не поблагодарила.
В голове у Сергея лихорадочно прокручивались варианты. Пьяная? Нет, запаха нет. Обкуренная? Не похоже, зрачки нормальные. Избили? Может, и избили, вон царапины, грязь, будто по земле волокли. А может, сбили машиной и сбежали, а она очухалась и побрела. Или изнасиловали и бросили.
От этой мысли внутри все сжалось. Он снова покосился на женщину. Лет тридцати пяти, не больше. Волосы русые, сейчас мокрыми прядями висят вдоль лица. Черты тонкие, правильные. Красивая, если отмыть и в порядок привести. Таких в их селе отродясь не водилось.
— Сейчас в больницу приедем, — сказал он, сворачивая на главную улицу Сосновки. — Осмотрим вас. Там Зинаида, медсестра, она поможет. Переночуете, а утром разберемся.
Женщина молчала. Только когда проезжали мимо клуба, где горел одинокий фонарь, она вдруг повернула голову и посмотрела на свет. Взгляд на секунду стал осмысленным, цепким, и снова погас.
— Темно, — прошептала она. — Все время темно.
— Так вечер же, почти ночь . — ответил Сергей, но внутри опять кольнуло. Она не про вечер говорила.
Больница встретила запахом хлорки и тишиной. Двухэтажное здание бывшей конторы, которое переделали под участковую еще в девяностых, сейчас зияло черными окнами. Только в торце, где квартировала тетя Зина, горел свет.
Сергей припарковался у крыльца, обошел машину, открыл дверь.
— Давайте руку. Осторожно, тут ступеньки.
Женщина послушно, как кукла, дала себя вытащить. Нога подкосилась, она вскрикнула, схватилась за дверь.
— Больно?
— Больно, — эхом отозвалась она.
— Растяжение, похоже. Или хуже. Сейчас посмотрим.
Тетя Зина, заспанная, в халате надетом поверх ночной рубашки, открыла дверь и ахнула:
— Батюшки, Сергей Иваныч, кого это вы?
— Пациентку, Зина. Грей воду, готовь смотровую. И койку отдельную. Женщина, по-моему, в тяжелом состоянии.
— Пьяная?
— Нет. Хуже.
Они вдвоем завели незнакомку в смотровую. Посадили на кушетку. При свете лампы стало видно, насколько все плохо. Лицо не просто грязное, расцарапанное, с кровоподтеками, которые только начинают проступать. Руки в ссадинах. Пальцы в крови, то ли своей, то ли чужой.
— Господи Иисусе, — перекрестилась тетя Зина. — Кто ж тебя так, доченька?
— Она не помнит, Зина, — ответил за женщину Сергей. — Амнезия. Полная или частичная, будем выяснять. Давай сначала ногу посмотрим, потом голову.
Женщина сидела, позволяя себя раздевать, мыть, осматривать. Только когда тетя Зина начала промывать царапины перекисью и защипало, она дернулась и закусила губу.
— Терпи, милая, терпи, — приговаривала Зина. — Надо грязь-то смыть. Как же тебя угораздило? Из лесу, что ли?
— Из лесу, — прошептала женщина. — Там темно. И больно.
— Кто бил-то?
— Не помню.
Сергей прощупывал голеностоп. Опухоль сильная, связки растянуты, но перелома вроде нет. Ребра целы, ключицы, руки... Ссадины, синяки, но ничего критического. Если бы насиловали, следов было бы больше. Или она отбивалась? Царапины на руках могли быть от веток, но могли и от ногтей — своих или чужих.
— Зин, давай укол от столбняка. И обезболивающее. И чаю горячего покрепче, с сахаром. Бутерброд если есть.
Пока тетя Зина хлопотала на кухоньке, Сергей присел рядом с женщиной на корточки, заглянул в глаза.
— Слушайте меня внимательно. Вы сейчас в больнице, в селе Сосновка. Вы в безопасности. Вас никто не тронет. Я доктор, меня Сергей Иванович зовут. Как мне к вам обращаться?
Она посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Губы шевельнулись.
— Я не знаю. Я ничего не знаю. Ни имени, ни откуда, ни зачем. Пусто.
— А последнее, что помните?
Женщина зажмурилась, сморщила лоб. Было видно, как ей больно, не физически, а от попытки вспомнить.
— Лес. Темно. Дождь. И... — Она замолчала, открыла глаза, и в них мелькнул ужас. — И кровь. Я помню кровь. На руках. На лице. Я хотела бежать, а нога... нога не слушалась. И потом темно. А потом свет. Ваш свет. Фары.
Сергей кивнул, поднялся.
— Значит, так. Сейчас поспите. Утром поговорим. Если память вернется — хорошо. Если нет — будем искать другие пути.
Она вдруг схватила его за руку. Хватка оказалась неожиданно сильной.
— Вы мне верите? Я не сумасшедшая?
— Верю, — сказал он просто. — Я врач. Я видел разное. Вы не сумасшедшая. Вы травмированы. Отдыхайте.
Тетя Зина принесла чай, пирожок, уколола обезболивающее и помогла лечь. Женщина выпила немного чая с пирожком и уснула почти мгновенно, провалилась в сон, как в яму, даже не допив чай.
Сергей стоял в коридоре, смотрел на закрытую дверь.
— Что думаете, Сергей Иваныч? — шепотом спросила Зина.
— Думаю, Зина, что не просто так она в лесу оказалась. И не сама по себе. Туфли дорогие, пальто импортное, ты посмотри на этикетки. А белье ! Руки ухоженные, ну, были ухоженные. Кто-то ее ищет. Или наоборот, надеется, что не найдут.
— Господи, страсти какие. Милицию вызывать?
— Утром вызову. А пока пусть спит. Завтра разберемся.
Он вышел на крыльцо, закурил, хотя бросил пять лет назад, сразу после смерти жены. Дождь все лил. Темнота стояла непроглядная. Где-то в этой темноте, за лесом, осталась ее прошлая жизнь. А здесь, в Сосновке, начиналась новая, чужая, непонятная, но почему-то уже не совсем чужая.
Сергей затушил сигарету, не докурив , сел в машину и поехал домой. Там ждали девчонки, ужин, который надо разогревать, и ночь без сна, он это уже знал. Такие встречи бесследно не проходят.
