Зима пришла незаметно. Как-то утром Надя проснулась, выглянула в окно и ахнула. Вчера еще было серо, мокро, тоскливо, а сегодня — бело. Чисто. Празднично.
Снег лежал на ветках, на крышах, на заборе, припорошил старые поленницы, укутал грядки. Исчезла грязь, исчезла хмарь, исчезла та осенняя тоска, которая, казалось, навсегда въелась в эти места. Дышать стало легче.
— Снег! — заорала Катя, влетая босиком в Надину комнату. — Надя, снег! Пойдем на улицу!
— Обуйся сначала, — строго сказала Надя, но улыбнулась. Как можно не улыбаться, когда на тебя смотрят такие счастливые глаза?
Катя убежала, топая пятками, а Надя еще долго стояла у окна, глядя на это белое чудо. В груди шевельнулось что-то знакомое. Что-то из тех снов, которые снились последнее время.
Сны... они стали другими.
Раньше снилась кровь, лес, ужас. Теперь — картины. Странные, непонятные, но не страшные. Скорее — щемящие.
Вот елка. Большая, до потолка, вся в огнях и игрушках. Под ней — горы подарков в яркой бумаге. И девочка — маленькая, лет пяти, в белом платьице, с бантами в косичках. Мужчина и женщина обнимают её, целуют в макушку. И такое тепло разливается внутри, что Надя просыпается с улыбкой.
Вот дом. Огромный, красивый, с колоннами у входа, с широкой лестницей, с хрустальными люстрами. Как в кино, как в том сериале, который тетя Зина смотрит. Люди ходят, смеются, бокалы звенят. И она среди них — в длинном платье, с прической, с украшениями.
Вот больница. Но не такая, как у Сергея — маленькая, уютная. Другая. Белые стены, блестящие приборы, мониторы, провода. Люди в белых халатах снуют туда-сюда. И почему-то от этой больницы хочется плакать.
Она никому не рассказывала про сны. Что расскажешь? Сны — они и есть сны. Мало ли что приснится.
Но однажды, открывая шкаф, она наткнулась на свою старую одежду , ту самую, в которой ее нашли. Пальто уже отчистили, просушили, но оно все равно выглядело чужеродно среди курток и простых свитеров. А внизу стояли те самые туфли.
Надя присела на корточки, взяла одну в руки. Замша, тонкая подошва, высоченный каблук , прочитала название фирмы. Дорогие . В таких по деревенским дорогам не ходят. Пальцы сами погладили туфельку, провели по стоптанному заднику, по следам грязи, которая уже не отстирывалась.
И вдруг — вспышка.
Зал. Огромный, сверкающий огнями. Люди в вечерних нарядах, мужчины в костюмах, женщины в драгоценностях. Музыка негромкая , классическая. И она — в длинном темно-синем платье, в похожих туфлях, танцует с мужчиной. Лица не видно , только плечо, край пиджака, рука, обнимающая талию. А потом — поцелуй. Не в губы — в ладонь. Мужчина берет её руку, переворачивает ладонью вверх и целует в самую середину. Нежно, бережно, как что-то драгоценное.
И ожог.
Надя выронила туфельку, отдернула руку. Посмотрела на ладонь — горело то самое место, куда целовали ее. Сон? Во сне это было? Или не во сне? Где явь, где сон, где память , она уже не понимала.
— Надь, ты чего? — Катя заглянула в комнату. — Сидишь на полу?
— Да так... — Надя быстро убрала туфельку обратно в шкаф, закрыла дверцу. — Задумалась.
— Пойдем снеговика лепить! — Катя схватила её за руку. — Папа сказал, в следующие выходные поедем в город! За покупками! Любу навестим! Ты с нами?
— Я... не знаю, — растерялась Надя. — Может, лучше дома?
— Нет! — Катя топнула ногой. — Ты с нами! Все поедут! И ты! Сказано!
Она убежала, а Надя осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверцу шкафа. Город... Там, в городе, может быть, она что-то вспомнит. А может, наоборот — испугается еще больше.
Вечером Сергей объявил за ужином:
— В следующую субботу едем. Все выплаты получил, задолжности по зарплате закрыли. Надо девчонок одеть к Новому году. Любе продукты отвезти, у неё сессия, готовить некогда. И вообще , проветримся.
— Ура! — закричала Катя. — В город! В город!
— Марина, — Сергей посмотрел на старшую дочь, — тебе куртку новую надо. И ботинки. Выросла уже из всего.
— А Надя? — спросила Марина.
Надя опустила глаза.
— Я, наверное, дома посижу. Присмотрю за...
— За кем? — перебила Марина. — Мы все уедем. Ты одна останешься. Не надо.
— Марина права, — поддержал Сергей. — Поехали с нами. Заодно и тебе... ну, может, что нужно.
— Мне ничего не нужно, — тихо сказала Надя. — У меня и своего ничего нет. А брать чужое... зачем деньги тратить? Лучше девочкам...
— Ты своя, — вдруг твердо сказала Марина. — Хватит уже. Ты наша. Поедешь.
Надя подняла глаза. Марина смотрела на нее в упор , не враждебно, не настороженно, а как на родную, которую защищают. Впервые за два с лишним месяца.
— Хорошо, — кивнула Надя. — Поеду.
А потом позвонила Люба.
Голос в трубке звучал бодро, но чувствовалось — устала.
— Пап, вы приедете? Ой, как хорошо! А Надя с вами? — И тут же, не дожидаясь ответа: — Надя, приезжайте обязательно! Я вас очень жду. Соскучилась. Поговорить надо.
Надя взяла трубку, послушала Любин щебет, и на душе стало теплее. Люба — она особенная. С первой встречи отнеслась к Наде по-доброму, без подозрений, без ревности. Может, потому что старшая, может, потому что в городе живет, видит жизнь шире. А может, просто человек хороший.
— Приеду, Люба, — сказала Надя. — Обязательно.
Всю неделю готовились к поездке. Пекли, лепили, варили, загружали богажник банками, овощами.
Утром в субботу выехали затемно.
Сергей вел машину аккуратно , дорогу замело, но снег пока был легкий, не гололед. Катя сразу уснула на заднем сиденье, привалившись к Марине. Марина смотрела в окно, на белые поля, на редкие деревья, на убегающую вдаль дорогу.
Надя сидела спереди, рядом с Сергеем. Молчала. Смотрела вперед.
Чем ближе к городу, тем сильнее сжималось внутри. Сначала незаметно , просто легкое беспокойство. Потом сильнее. Потом — до тошноты.
Они въехали в пригород. Пошли частные дома, потом многоэтажки, светофоры, машины. Много машин. Люди на остановках — в куртках, с сумками, с озабоченными лицами. Неоновые вывески магазинов — даже утром они горели, зазывали. Рекламные щиты с красивыми женщинами, дорогими авто, сияющими улыбками.
Надя вцепилась в сиденье.
— Тебе плохо? — тихо спросил Сергей, покосившись на неё.
— Нет, — выдохнула она. — То есть да. Не знаю. Здесь... слишком много всего.
— Город, — понимающе кивнул он. — Я сам после села первое время задыхался, когда приезжал. Привыкнешь.
— Не знаю, хочу ли привыкать, — ответила она. — Мне здесь страшно.
И это была правда. В этом городе, среди этих высоток, этих машин, этой суеты, она чувствовала себя маленькой, потерянной, чужой. Хотелось закрыть глаза и оказаться обратно в тишине, в снегу, в доме , где пахнет пирогами и детьми. Сергеем.
— Держись, — сказал Сергей и накрыл её руку своей. Всего на секунду. Но эта секунда согрела лучше любой печки. Успокоила.
Центральный рынок гудел, как растревоженный улей.
— Ничего не покупаем сразу! — командовала Марина, таща всех за собой. — Сначала смотрим, потом меряем, потом думаем!
— Ты прямо полководец, — усмехнулся Сергей.
— А то! С вами, мужиками, иначе нельзя.
Они ходили по рядам, разглядывали куртки, джинсы, свитера. Катя примеряла всё подряд и крутилась перед зеркалом, как маленькая модель. Марина подходила к выбору основательно — щупала ткань, проверяла швы, торговалась с продавцами.
— У вас ценник два пятьсот, а я видела у соседей за два, — говорила она строго.
— Так то у соседей, а это качество! — не сдавалась продавщица.
— Качество у всех одинаковое, — парировала Марина и добивала: — Две тысячи берем?
Продавщица вздыхала, махала рукой — забирайте.
Сергей только головой качал. А Надя смотрела на эту четырнадцатилетнюю девочку, которая так рано повзрослела, так хорошо знает цену деньгам и вещам, и сердце щемило от жалости и гордости одновременно.
— Ты на неё посмотришь так ...— шепнула она Сергею. — Она же у вас умница.
— Все они умницы, — улыбнулся он. — В маму. И Любочка... Катюшка...
Кате купили розовую куртку с блестками , она выбрала сама, и оторвать её от прилавка было целой проблемой. Марине — синюю, строгую, почти взрослую. И ботинки обеим — теплые, на толстой подошве, чтобы по снегу ходить. Любе купили пальто, платье на праздник, сапоги и много еще чего...
— А тебе, пап, — сказала Марина, — теперь ты.
— Да мне ничего не надо, — замахал руками Сергей.
— Надо, — отрезали девчонки. — У тебя свитер весь в катышках, а рубашка на локте протерлась. Нельзя так. Ты же доктор, к тебе люди приходят.
Сергей вздохнул и покорился судьбе.
Они затащили его в мужской отдел, усадили на табуретку и начали носить вещи. Свитер — этот? Нет, велик. А этот? Цвет не тот. А этот? Серый, скучный. А вот синий — бери, пап, тебе идет.
Сергей сидел, как подсудимый на суде, и только кивал. Мерил, снимал, мерил снова. Катя крутилась рядом, давала советы. Марина и Люба руководили процессом. А Надя стояла в стороне и улыбалась.
В конце концов купили рубашки — белую, строгую и в клеточку , свитер — темно-синий, мягкий, брюки и джинсы , и ботинки — крепкие, мужские, на все случаи жизни.
— Ты как жених, — ляпнула Катя и захихикала.
Повисла неловкая пауза. Сергей кашлянул. Марина дернула сестру за рукав. Надя отвернулась, делая вид, что рассматривает соседний прилавок.
— Ладно, — сказала Марина слишком бодро. — Теперь к Любе, домой. Давно мы там не были. Всем все купили.
Наде тоже купили обновку. Платье к празднику.
Платье выбирали долго.
Наконец купили — недорогое, но удивительно идущее Наде платье, темно-зеленое, под цвет глаз. Марина сама выбрала.
— Ты в нем красивая будет, — сказала удовлетворенно.
Надя вздохнула. Слишком взрослая. Слишком правильная. Слишком рано научилась Марина быть взрослой и ответственной .
— А давай я тебе куплю? И ...вам всем.— вдруг сказала она.
Марина уставилась на неё.
— Ты? На какие деньги?
— У меня нет денег, — честно ответила Надя. — Но у меня есть руки. Я свяжу тебе шарф и шапку . Красивые. Я умею. Во сне вяжу что-то, наверное, умею и наяву. Под куртку. И папе, Кате , Любе. Я там нитки видела...Можно?
Марина смотрела долго. Потом кивнула.
— Ладно. Свяжи.
У Любы в квартире пахло чистотой и борщем.
Трешка в старой панельной пятиэтажке. Здесь когда-то жила их семья — Сергей, Наташа , три девочки. Теперь жила одна Люба-старшая .
— Проходите! — закричала она с порога, быстро разделась и в кухню . — Сейчас кормить вас буду.
Сергей поставил сумки и ушел за следующими. Много привезли гостинцев.
— Хорошо, что приехали. Я так соскучилась. И по вам, и по дому, и по... — она оглянулась, — по всему.
Квартира была уютной. Старая мебель, ковер на стене, книги на полках. И всюду — фотографии. На стенах, на холодильнике, на комоде. Женщина с добрым лицом — Наташаа. Много Наташи . С детьми, с Сергеем, одна. И ни одной новой — после её смерти будто остановилось время.
— Это мама, — тихо сказала Люба, заметив Надин взгляд. — Красивая была, правда?
— Очень, — ответила Надя. — Ты на неё похожа.
— Все говорят, — улыбнулась Люба. — Ладно, давайте стол накрывать, потом все разберем , что привезли. Куда столько? Пап?- Сергей только махнул рукой, вытирая пот и снимая куртку.- Пирожки ваши, Надя, — объеденье. Я их с собой в универ буду брать, чтоб в столовую не ходить.
После очень сытного обеда, они пили чай, болтали о пустяках. Катя показывала новую куртку, вертелась перед зеркалом. Марина рассказывала про английский, про учительницу, которая теперь хвалит, про четверку, которая почти пятерка. Сергей молчал, но смотрел на всех и улыбался.
Вечером, когда Катя и Марина уснули, а Сергей смотрел новости Люба вдруг сказала:
— Пап, а можно мы с Надей поговорим? По-женски.
Сергей посмотрел на Надю. Та кивнула.
— Ладно, — сказал он, . — Поговорите. А я пока...тут фильм какой- то...- переключил на другой канал .
Когда за ними закрылась дверь в кухню, Люба достала чашки, налила чай, села напротив Нади, посмотрела внимательно.
— Ну, рассказывайте, — сказала она.
— Что рассказывать? — не поняла Надя.
— Как вы там. Как с папой. Как девчонки. Как вообще.
Надя пожала плечами.
— Хорошо. Девочки привыкли. Катя ко мне как к родной. Марина... Марина еще настороже, но уже отпускает. Я им помогаю, чем могу. Дом веду. Вроде всё.
— Вроде? — переспросила Люба. — А на самом деле?
Надя помолчала, потом сказала тихо:
— На самом деле я боюсь.
— Чего?
— Всего. Что память вернется и окажется, что я плохая. Что меня будут искать и найдут те, от кого я бежала. Что я привыкла к вам, к дому, к Кате, а потом придется уйти. Или что останусь, но буду всегда чужой.
Люба слушала, не перебивая. Потом взяла Надину руку в свои.
— А папу вы любите? — вдруг спросила прямо.
Надя вздрогнула. Отвела глаза.
— Не знаю. Я не знаю, что такое любовь. Я ничего не знаю о себе. Может, я любила раньше, может, нет. Может, я вообще не способна любить.
— Способны, — твердо сказала Люба. — Я вижу. Когда вы на Катю смотрите, когда с Маринкой разговариваете, со мной... когда папе чай наливаете — я вижу. Вы любите. Просто боитесь себе признаться.
— А если это не моя любовь? — вдруг спросила Надя. — Если это та, другая, которая во сне? Которая танцевала в том зале, в длинном платье? Которая целовалась с тем мужчиной? Если она — это не я?
Люба сжала её руку.
— А если вы — это и есть она? — спросила она. — Та, что танцевала, и та, что здесь, — один человек. Просто вы забыли ту жизнь. А чувства остались.
Надя молчала.
— Я вот что скажу, — продолжила Люба. — Я папу знаю. Он хороший. Он маму любил сильно, до сих пор любит. И никогда не перестанет. Но он живой. Ему нужна женщина рядом. Не замена, нет. Просто женщина. А вы... вы, Надя, — хорошая. Я это сразу поняла. Вы нашу семью приняли, детей, дом, всё. Вы не просите ничего, не требуете. Вы просто есть. И это — главное.
Она помолчала, потом добавила тише:
— Мне мама недавно снилась.
Надя подняла глаза.
— Давно не снилась, а тут — пришла. Во сне. Стоит, улыбается, молодая такая, красивая. И говорит: «Люба, не бойтесь. Всё хорошо. Она хорошая. Пусть будет. Она любит вас. И папу. И он ее». И ушла.
Мурашки побежали по коже Нади.
— Ты... ты правда это видела?
— Правда. Я, может, и не сказала бы никому, побоялась, что за дуру примут. А вам говорю. Потому что знаю: мама бы одобрила. Она всегда за папу переживала, чтобы он один не остался. А вы... вы как она говорила — «хорошая». И я верю.
Надя молчала долго. Потом поднялась, подошла к окну. За окном падал снег — крупный, пушистый, красивый. На улице горели фонари. Где-то там, в этом городе, возможно , была и ее прошлая жизнь. А здесь, в этой квартире, в разговоре с девушкой, которая почти дочь, — ее настоящее.
— Спасибо, Люба, — сказала она тихо. — За всё спасибо.
— За что? — удивилась та.
— За то, что приняли. За то, что не боитесь. За то, что верите.
Люба встала, подошла, обняла её со спины, положив подбородок на плечо.
— Вы наша, — сказала она просто. — Теперь наша. И не важно, что там было раньше. Важно, что сейчас.
Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели на снег. И в этом молчании было больше тепла, чем во всех словах.
Сергей вошел в кухню тихо.
— Всё хорошо? — спросил он .
— Всё хорошо, — ответили они ему. — Правда хорошо.
Он кивнул и подошел к окну, обнял их, своих таких родных девчонок.
«А он вас — да. Я по глазам вижу».
Слова Любы грели где-то внутри.
В воскресенье, когда они уже собирались уезжать, Люба отвела Надю в сторону, сунула ей в руки пакет.
— Что это? — удивилась Надя.
— Вещи мои. Старые, но хорошие. Джинсы, свитера, кофта одна. Вы же в моем спортивном костюме ходите, не дело. А тут почти новое. Берите, не стесняйтесь.
— Люба, я не могу...
— Можете. Вы наша. Своим всё отдают. Берите.
Надя взяла пакет. И опять защипало в глазах. Она разучилась плакать за эти месяцы, но сейчас было близко.
Они обнялись на прощание.
— Приезжайте, — сказала Люба. — Я буду скучать.
— И мы, — ответила Надя.- Давай на ТЫ. Девочка моя! Такая...взрослая!- поцеловала Любу.
- Хорошо. Спасибо тебе!
---
Всю дорогу назад Надя почти молчала. Смотрела в окно на убегающий город, на огни, на снег. Катя спала на заднем сиденье, положив голову на колени Марине. Марина тоже дремала. Сергей вел машину, изредка поглядывая на Надю.
Уже подъезжая к селу, она вдруг сказала:
— Знаешь, я сегодня поняла одну вещь.
— Какую? — спросил он.
— Я не хочу вспоминать прошлое. Я хочу жить настоящим. С вами. Если вы... если ты позволишь.
Сергей помолчал. Потом ответил:
— Я позволяю. Только ты не исчезай.
— Не исчезну, — сказала она. — Куда мне теперь исчезать? Я здесь.
За окнами машины лежал снег. Белый, чистый, как новый лист. Как их общая жизнь, которая только начиналась.
И Надя улыбнулась.
Впервые за долгое время — спокойно и счастливо.