Знаете, есть истории, которые цепляют не сюжетом, а какой-то невыразимой внутренней болью, спрятанной глубоко внутри. История Агафьи Лыковой — она именно такая. На первый взгляд, это хрестоматийный рассказ о выживании, о вере, о несгибаемости человеческого духа. О том, как женщина живёт одна в тайге, вдали от благ цивилизации. Но если копнуть чуть глубже, если отбросить шелуху журналистских штампов про «Робинзона» и «чудо света», то перед нами предстанет совсем другая картина. Это картина детства, которого не было. Или, если быть точнее, оно было, но в том мире, откуда слово «игрушка» исчезло ещё до того, как девочка научилась говорить.
Я много думал об этом, перебирая крупицы воспоминаний людей, которым посчастливилось общаться с Агафьей лично. И одна деталь, оброненная ею когда-то в разговоре, никак не выходит у меня из головы. Речь зашла об играх. Обычный, казалось бы, вопрос, который любому нормальному человеку покажется странным: а во что вы играли в детстве? Агафья не поняла вопроса. Она просто замешкалась, и в её взгляде, обращённом куда-то вглубь себя, промелькнуло что-то, похожее на растерянность. Для неё это было так же дико, как если бы её спросили, летала ли она на Луну.
А потом она вспомнила. Или, вернее, попыталась подобрать аналогию из своего скудного на краски мира. Она сказала, что иногда... баюкала клубок ниток. Обычный клубок, спряденный из конопли, из которого потом сошьют грубую одежду или починят порванную сеть. Вот она, вся трагедия в одном предложении. Вместо фарфоровых личиков, вместо розовых плюшевых зайцев, вместо смешных пупсов, которым можно шептать на ухо секреты, у неё был колючий, хозяйственный клубок. И она его баюкала. Это ли не самый пронзительный образ одиночества, которое начинается задолго до того, как ты остаёшься одна в избушке посреди тайги?
Представьте себе этот мир. Высоченные кедры, уходящие в небо, студёная вода Ерината, стены, срубленные отцом так, что простоят века, и маленькая девочка, в которой рост — чуть больше метра. Она ещё совсем ребёнок, но в её руках уже не погремушка, а настоящий нож, которым нужно настрогать лучину. Ей не рисуют на обоях сказочных принцев, потому что обоев просто нет, а сказки здесь только одни — библейские, суровые, где награда ждёт не здесь, а где-то далеко, после смерти.
Почему у них не было кукол? Сам Агафья ответила на этот вопрос так, что у любого, кто слышал это, наверняка ёкнуло сердце. Она сказала: «Нельзя играть мёртвыми детьми». И дело тут не в какой-то особой жестокости или чёрствости. Это глубинная, абсолютная формула их веры. Всё, что создано руками человека и не служит делу спасения души или выживания тела, — это мертвечина, это соблазн, это грех. Кукла — это имитация человека. А человек создан Богом. Значит, повторять этот акт — кощунство. Для нас, людей современного мира, это звучит дико и даже страшно. Но для Лыковых это была аксиома, не требующая доказательств, закон, впитанный с молоком матери.
И вот представьте себе сцену, которая произошла уже много позже, когда об Агафье узнал весь мир. Добрые люди, наслушавшись её рассказов о тяжёлой доле, решили сделать ей подарок. Они привезли игрушки. Самые настоящие: куклу, собачку из плюша, фарфорового малыша. Наверное, они думали, что старушка, лишённая в детстве радостей, расчувствуется, всплакнёт, прижмёт к сердцу эти символы утраченного времени. Но Агафья не прикоснулась к ним. Она буквально отшатнулась. Эти милые, невинные вещицы для неё были не напоминанием о детстве, а предметами иного, чуждого и опасного мира. Она увидела в них не игру, а вызов своей вере, своему укладу. Это был молчаливый, но очень жёсткий диалог двух реальностей, которые так и не смогли понять друг друга.
А ведь её детство, если присмотреться, было заполнено до краёв. Но заполнено не тем, чем должно. Вместо кукольного чаепития у неё была ловля рыбы. Вместо пряток — поиск целебных корней в лесу. Вместо уроков труда — настоящий труд, от которого порой ломило спину и немели руки. Ну, подумайте сами: обычный ребёнок, даже из самой бедной деревенской семьи, всё равно найдёт пять минут, чтобы погонять мяч или построить шалаш. У Агафьи не было и этого. Всё её существование было подчинено одному — не умереть. И это не фигура речи.
Еда была настолько скудной, что любой современный ребёнок, окажись он на их месте, просто не выжил бы. Картошка, репа, похлёбка из пшеницы. Мясо было редчайшим праздником, только если удавалось загнать зверя в яму-ловушку. Она, совсем девчонка, копала эти трёхметровые ямы вместе с братьями, зная, что от этого зависит, будет ли у семьи еда зимой. Лазила на высоченные кедры за шишками — представьте, какая это опасность для маленького, лёгкого тела. Достаточно было одной ошибки, одного скользкого сучка, и никто бы не помог, никакая скорая не прилетела бы.
У них не было даже соли. Обычной соли. Врач Игорь Назаров, который посещал Лыковых ещё в начале восьмидесятых, вспоминал, что это его поразило больше всего. Медик понимал, что недостаток соли — это верная смерть для организма, это дистрофия, это проблемы с сердцем. А они жили. И не просто жили, а работали с утра до ночи. Их выносливость поражала воображение. Взрослые, здоровые мужики из города задыхались, поднимаясь в горку, а старик Карп Лыков шёл и говорил, не останавливаясь, словно и не было никакого подъёма.
Дети Лыковых были невероятно маленького роста. Сама Агафья, по воспоминаниям, была чуть выше полутора метров. Это результат постоянного недоедания, авитаминоза, отсутствия солнечного света (тайга — это густая тень). Но при этом они были быстры и ловки, как лесные звери. Их тела не знали вялости, они умели двигаться экономно, точно, без лишних усилий. Психика у них, как ни странно, была абсолютно здоровая. Никакой дикости или замкнутости. Напротив, исследователи отмечали их детскую непосредственность, любознательность, а у Агафьи — потрясающую память и живой ум. Она цитировала наизусть толстенные фолианты Псалтыри, которые выучила ещё в детстве. Представляете, мозг ребёнка, не забитый рекламой, мультфильмами и школьной программой, а сконцентрированный на одном — на слове Божьем и на выживании.
Мать учила их грамоте. Агафья вспоминала, что начали учить её с четырёх лет. К семи годам она уже бегло читала Псалтырь. То есть она знала тексты, которые многие богословы изучают всю жизнь. Но она не знала, сколько будет два плюс два, потому что цифры у них обозначались буквами, как в церковнославянском языке. Ей показали арабские цифры уже в зрелом возрасте, и она, как губка, тут же их впитала, выучила за несколько минут. Это говорит о колоссальных способностях, которые так и остались нераскрытыми, невостребованными большим миром. Сколько талантов похоронила в себе эта тайга?
Было ли в этом детстве место хоть какой-то радости, хоть какому-то светлому пятну? Наверное, да. Иначе человек просто сломался бы. Но радости эти были такими же суровыми, как и вся их жизнь. Например, день, когда отец пришёл и сказал, что палкой забил марала, застрявшего в снегу. Для нас это просто информация. Для Агафьи, как она признавалась много лет спустя, это был настоящий праздник. Будет мясо. Будут сытыми братья. Из шкуры сошьют обувь. Это ощущение праздника, добытое ценой невероятного напряжения, нам, изнеженным, вряд ли понять.
Или коты. Это отдельная и очень трогательная страница. Когда геологи подарили Лыковым кота и двух кошек, те стали для них не просто животными. Агафья и её сестра Наталья носились с ними, как с малыми детьми. Они обнимали их, гладили, спали с ними в обнимку. Это была та самая нерастраченная нежность, которую им некуда было деть. Им не дано было иметь своих детей, не дано было понянчить младших братьев или сестёр (Агафья была самой младшей). И вся эта любовь, весь этот инстинкт заботы обрушился на усатых-полосатых спасителей урожая. Кошки, кстати, были не просто любимцами, но и работниками. Они ходили за восемь километров из одной избы в другую сами, без провожатых, по горам и буреломам. Настоящие таёжные путешественники.
А ведь Агафья была ещё и девушкой. И этот аспект её «недетского детства» тоже важен. Обычно девочки играют в «дочки-матери», проигрывают сценарии будущей взрослой жизни. Они мечтают о платьях, о женихах, о том, как будут выглядеть. Агафья не мечтала ни о чём подобном. Ей это было чуждо. Когда она смотрела на себя в зеркало (а зеркала у них долго не было, и когда первый раз привезли, она, по слухам, испугалась), она видела не невесту, не девушку, а работника, члена общины. Косметикой она никогда не пользовалась, не знает ни одного бренда. Для неё высшая красота — это порядок в доме и вовремя прочитанная молитва. Сама мысль о том, чтобы наряжаться или кокетничать, казалась ей, наверное, такой же дикой, как мысль съесть собаку.
Её детство закончилось, даже не начавшись. Оно плавно перетекло во взрослую жизнь, точно такую же тяжёлую и монотонную. В 44 года она осталась совсем одна. Отец умер, братья и сестра — ещё раньше. И вот тогда, в полном одиночестве, возможно, впервые в жизни у неё появилось время задуматься. Но думала она не о том, что не наигралась в куклы. Она думала о том, как теперь молиться, ведь служба положена соборная, а собора нет. Это была самая страшная пустота — не физическая, а духовная.
Попытки уйти в мир оказались неудачными. Она пробовала жить в монастыре — не сошлась в вере с монахинями, возникли какие-то тонкие богословские разногласия. Пробовала жить у родственников в посёлке — и там всё было чужое: вода из крана казалась мёртвой, воздух — спёртым, еда — пресной. Мир, от которого её так старательно оберегали в детстве, оказался для неё непригодным для жизни. Она была, как рыбка, выросшая в подземном озере, которую выпустили в море. Слишком много соли, слишком много света, слишком много шума.
Ирония судьбы в том, что сейчас, в глубокой старости, Агафья Лыкова живёт не столько за счёт своего труда, сколько за счёт того самого мира, которого так боялся её отец. Ей помогают губернаторы, бизнесмены, волонтёры. Ей построили новый дом, привозят еду, лекарства. У неё есть телефон, по которому она может позвонить. Но внутренне она осталась той самой девочкой с клубком ниток. Той, для которой кукла — мёртвый ребёнок, а кедровая шишка — ценнее любой игрушки.
Она живёт в новом доме, но старается «захламить» его, сделать похожим на старую, привычную избушку. Она пускает гостей жить в новое жильё, а сама, следуя завету отдавать лучшее другим, перебирается в старую избу, где живут козы. Это не чудачество. Это желание сохранить тот самый мир, в котором прошло её детство, каким бы страшным и неуютным он нам ни казался. В том мире не было кукол, но были правила, по которым она умела жить. А в этом новом мире правил она не знает, и они её пугают. И глядя на эту маленькую, ссохшуюся женщину с ясными глазами, невольно задаёшься вопросом: а кто из нас на самом деле играет в игрушки, а кто живёт по-настоящему?
Вот такие дела. Клубок ниток вместо Барби. Яма на зверя вместо классиков. И вся жизнь, как попытка остаться собой в мире, где все вокруг пытаются навязать тебе свои правила игры. Только играть она так и не научилась. Да и не хотела, наверное.