Она всегда мечтала об этом — чему особенно способствовали рассказы деда о чердачнике. Это милое, забавное существо девочка долгое время считала своим другом. Братья полностью разделяли желание сестры.
Но дед строго запрещал внукам лезть на чердак.
— Опасно, — говорил он. — Свалитесь ещё! Да и нечего там смотреть: весь чердак старыми вещами забит. Ничего там интересного.
— А как же чердачник? — не отставали дети.
— А нет никакого чердачника, — хитровато щурил глаза дед Трофим. — Я его просто выдумал.
Но внуки, глядя в смеющиеся глаза дедушки, не верили ему. Только вот и на чердак забраться не могли: не было во всём доме такой лестницы, чтобы до потолка достать.
Мальчишки пытались строить башни из подручных материалов — коробок, стульев, — но строения получались слишком шаткими и ненадёжными, да и невысокими. Взбираться по ним к потолку не решались даже самые отчаянные из братьев — что уж говорить про Вику.
Идея поймать или хотя бы увидеть чердачника была для внуков деда Трофима приключением на протяжении нескольких лет. История о загадочном существе давала простор фантазии: дети придумывали интересные игры, искали следы присутствия чердачника в доме, сочиняли о нём стишки и песенки.
Потом, когда внуки Трофима подросли, чердачник постепенно забылся. Вернее, не так: конечно же, весёлый персонаж навсегда остался в памяти детей — просто теперь он оказался где‑то на заднем плане.
И вот сейчас — вдруг давно знакомое слово в записке. Неспроста это. Дедушка Трофим вывел имя весёлого персонажа слабой рукой. Буквы выглядели какими‑то дрожащими, нажим ручки казался минимальным. Под конец дед совсем сдал — сил не хватало даже на то, чтобы встать. И всё же он зачем‑то оставил эту записку.
Оставил именно ей, Вике… Женщина вдруг чётко осознала: это тайное послание. Она должна забраться на чердак — там, наверное, что‑то есть. Не чердачник, конечно: Вика давно переросла детскую веру в него. Но дедушка воспользовался именем вымышленного персонажа, чтобы отправить на чердак её, Вику. Именно её — потому что…
Ну, потому что дом достался ей. И дедушка прекрасно понимал: внучка рано или поздно обнаружит записку. Почему не написать прямо — вроде «посмотри на чердаке» или «на чердаке я оставил тебе…»? Скорее всего, дед Трофим не хотел, чтобы на чердак полез кто‑то другой. Почему‑то ему было важно, чтобы туда отправилась именно Вика. И дедушка был уверен: увидев слово «чердачник», внучка всё поймёт.
«Что ж, значит, так тому и быть», — подумала Вика.
Она отправилась в сад. Там, в старом дровяном сарайчике, была стремянка. Ключ от чердака всегда висел на ключнице — только сам чердак не открывали, наверное, уже лет сто. Возможно, дверь вообще сложно будет отпереть: наверняка за годы она практически приросла к потолку.
Но, на удивление, дверь поддалась легко. Вика волновалась перед тем, как ступить на пол чердака. Наверное, примерно так же чувствовали себя астронавты перед высадкой на Луну.
Оказаться на чердаке — это была давняя мечта Викиного детства. Чердак представлялся тогда девочке таинственным, почти сказочным местом, и там, там обитал чердачник.
На чердаке было жарче, чем внизу. Здесь пахло пылью и почему‑то сушёными травами. Вика ожидала увидеть хаос — нагромождение старых, никому не нужных вещей, покрытых слоями паутины, — но на чердаке царила почти идеальная чистота.
Организованный дед Трофим прибил вдоль стен длинные широкие полки, на которых аккуратно стояли коробки, набитые всякой всячиной. Здесь были книги, старые фотоальбомы, игрушки советских времён, одежда — сейчас такие вещи практически раритет.
Глаза Вики загорелись от любопытства: как интересно будет всё это рассмотреть в тишине и спокойствии! Времени хоть отбавляй.
Женщина специально дождалась выходного мужа, оставила на него детей и поехала в деревню на целый день.
Вика заглянула в одну из коробок. Там лежала школьная форма: тёмно‑синие курточки и брюки такого же цвета.
«Это ведь… — подумала она. — Это ведь одежда, в которой ходили в школу отец Вики и его братья!»
Как интересно! Форма выглядела совсем новой, будто её почти не носили. Вика подумала, что эти вещи вполне можно использовать — например, как карнавальный костюм или костюм для театральной постановки. «Сколько здесь ещё полезных вещей?» — в Вике проснулся интерес исследователя.
Она собралась уже начать инспектировать коробки, начиная с нижних полок, как вдруг взгляд женщины упал на узенький подоконник единственного маленького чердачного окна. Там лежал запечатанный конверт — он будто бы ждал её.
Вика подошла ближе. Да, действительно, письмо адресовано ей: её имя выведено на конверте крупными буквами каким‑то незнакомым почерком — кажется, даже детским.
«Как странно, — подумала Вика. — Странно осознавать, что на закрытом столько лет чердаке лежит письмо для меня. А может, чердак и не был заперт всё это время? Может, кто‑то был здесь совсем недавно? Не случайно же дверь открылась так легко, даже без скрипа».
Вика взяла конверт в руки. С колотящимся сердцем она открыла его и извлекла на свет лист бумаги. Это было письмо — длинное, написанное дедушкиным почерком. Наверное, старик писал его не один день: цвет пасты периодически менялся — значит, дедушка использовал разные ручки, а часть письма вообще была выполнена карандашом.
Конечно, быстро такой текст в его состоянии было не осилить.
«Дорогая Вика, — обращался дед Трофим к любимой внучке, — я знаю, что ты поняла мою подсказку правильно и нашла это письмо. Уверен в этом. Мы всегда понимали друг друга. Когда ты была ещё совсем малышкой, уже тогда я понял, что мы — родственные души. И дальше убеждался в этом всё сильнее».
Вика едва сдержала подступившие к глазам слёзы. Да, она чувствовала то же самое. Дедушка Трофим был тем, кто понимал её лучше родителей. Получить весточку от родного человека после его ухода — это так странно, так удивительно и очень приятно. Жаль только, что и ответить дедушке Вика уже не может.
Женщина будто бы слышала ласковый, успокаивающий голос деда Трофима:
— Только ты можешь меня понять. Сыновья и их жёны… Они бы, чего доброго, оспорили завещание: представили бы меня старым и недееспособным, мол, не ведал отец, что творил, — и унаследовали бы дом по закону. А ты… Ты точно всё поймёшь и сделаешь так, как надо.
Дальше шла просто какая‑то удивительная история — очень интересная, читающаяся как сказка. Дедушка всегда был замечательным рассказчиком. Вика сначала вообще не понимала, зачем дед Трофим всё это писал…
Но потом‑то, потом, конечно, всё стало ясно.
Однажды в деревню приехала молодая женщина с тремя маленькими детьми. Невысокая, худенькая, смуглая, с миндалевидными карими глазами — разрез которых явно указывал на восточное происхождение.
Милая, трогательная, скромная, красивая какой‑то удивительной, экзотической красотой.
На совсем ещё юном лице её испуганные, тревожные глаза смотрелись как‑то неестественно: слишком много в них было тревоги для столь юного возраста. Дед Трофим сразу понял: эта женщина пережила что‑то страшное.
Новенькая представилась с необычным именем — Аделия. Её маленьких дочерей звали Лола и Даная, а единственного сына, старшего мальчика лет шести‑семи, — Карим.
Аделия сняла дом у бабы Кати. Та уже давно жила в городе у детей — стара стала для того, чтобы вести хозяйство. Её некогда крепкий дом вот уже несколько лет пустовал. Естественно, это не прошло для него бесследно: забор покосился, огород превратился в непролазные джунгли, внутри наверняка тоже всё было запущено.
При бабе Кате в доме не было воды, а проводка искрилась. Что там творилось теперь, спустя годы отсутствия хозяев? Это даже представить было страшно. «Как там можно жить? — думал дед Трофим. — Да ещё и с детьми…» Но, похоже, у Аделии не было иного выхода.
Она вместе с тремя маленькими детьми прошла в дом. К вечеру из трубы пошёл дым — значит, женщина всё‑таки сумела растопить печь. «Уже хорошо, — подумал дед. — Хоть не замёрзнут и еду приготовят».
Конечно, весть о появлении новой жительницы быстро облетела деревню. И вскоре история тихой скромной Аделии стала известна всем и каждому.
Удивительная это была история. Оказывается, Аделия родилась в бедном узбекском селе и стала шестой дочерью родителей, мечтавших о сыне. Разумеется, её появление особенно никого не обрадовало.
С родителями у девочки отношения были не слишком тёплые, мягко говоря. Она слушалась их, делала много работы по дому, всячески старалась им угодить — иначе её ждали наказания, иногда даже телесные.
Да, глава семейства позволял себе бить дочерей за особенно тяжёлые проступки. Жила Аделия в бедности: донашивала одежду за сёстрами, сладости видела только по большим праздникам, об игрушках и не мечтала. Но девочка не переживала на этот счёт — вокруг она видела то же самое. В их селе было всего несколько по‑настоящему зажиточных семей, остальные соседи влачили точно такое же существование.
С малых лет Аделия слышала, что самое высшее благо для девочки из их селения — удачное замужество: тогда и родители получат хороший калым, и сама невеста будет как сыр в масле кататься. Только…
Аделия никогда не думала, что ей так повезёт, потому что… Ну что в ней такого особенного? Обычная девушка: худая — что не очень‑то приветствуется, — темноволосая, темноглазая, смуглая. Таких полно. Нет, чтобы удачно выйти замуж, надо быть красавицей — как соседка Гульнас, например.
Она ровесница Аделии, но уже обладает пышными формами. И кожа у неё красивая: светлая, гладкая. А волосы… Таких длинных, густых, чёрных, блестящих волос нет больше ни у кого в деревне. На неё взрослые мужчины давно заглядываются, а женщины при виде Гульнас улыбаются и одобрительно кивают головами. Родители девушки гордятся красотой дочери. Сама Гульнас тоже вполне осознаёт свои преимущества.
«Вот у неё, у этой красавицы, есть все шансы на то, чтобы стать женой богача, — думала Аделия. — А мне и мечтать о таком не стоит».
Правда, настоящих богачей в их деревушке и не было. Но иногда такие люди приезжали сюда в гости к друзьям или родственникам. Одним из них был Тахир — высокий, крепкий мужчина, одетый стильно и дорого.