«Может, тётя Глаша права? Может, не надо ломать, пока не попробовала построить?» - подумала Тося.
Мысль эта была робкая, неуверенная, но она пробилась сквозь толщу страхов, как росток сквозь асфальт.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZ8ugQTDul0Kgcwb
В сенях хлопнула дверь — вернулась Глафира, отряхиваясь от снега, неся в крынке парное молоко.
— У-ух, заметает! — поёжилась она, ставя крынку на лавку. — К ночи, поди, по самые окна наметёт. Хорошо, Макарыч обещал расчистить, а то не выберемся мы из своей деревни, если что.
— А если у меня прямо сейчас начнётся? — спросила Тося, держась за живот.
Глафира замерла:
— Что, Тоська, и впрямь начинается?
Тося невесело усмехнулась.
— Нет, тёть Глаш, просто Наденька брыкнулась, как обычно.
— Ух, девка, ты меня так не пугай! Не время сейчас рожать. Нет, если что, Макарыч подбросит нас на тракторе до Дмитровского, я договорилась. Ни на чём другом, кроме трактора, из нашей деревни сейчас не выбраться. Сейчас Макарыч закончит свои дела и попробует хоть немного расчистить, к нам ведь почтальон уже вторую неделю добраться не может, а послезавтра пенсию он должен привезти. Сам Макарыч письмо от сына ждёт, который в областном центре живёт. Нет, письма – это не к спеху, вот пенсия – дело важное!
Почтальон, письма… Мысли Тоси вновь стали роиться.
«Неужели Валера даже письмо мне не напишет, не спросит про ребёнка, не поинтересуется, кто у него родился? Ладно я… Он давно дал понять, что я ему не нужна, но ребёнок! Это же кровиночка его! Как можно быть таким чёрствым? Зато какие красивые слова он мне говорил, какое будущее рисовал! Эх, Валера, фальшивым ты оказался человеком, а я, наивная дуреха, не смогла твою фальшь разглядеть… Что ж, зато теперь у меня будет Наденька, доченька моя. Нет, я ни о чём не жалею».
Через час за окном затарахтел трактор. Макарыч сдержал слово — расчищал дорогу. Тося смотрела, как здоровенная машина, пыхтя и ворочая снег, прокладывает путь к их избе, и на душе становилось спокойнее.
День тянулся медленно. Тося то помогала тётке по хозяйству, то сидела у окна, то ложилась отдохнуть. К вечеру, когда трактор уже уехал, оставив за собой широкий проезд, Тося вдруг забеспокоилась.
Ей стало казаться, что Наденька появится на свет совсем скоро, возможно, даже завтра, хотя срок Тосе ставили на середину февраля, а на календаре – только третье число.
Ночь прошла тревожно. Тося ворочалась, просыпалась от каждого шороха, прислушивалась к себе. Но схваток не было. Видно, Наденька решила, что не время появляться на свет в такую погоду.
Наутро деревня вновь утонула в снегу, который лепил крупными хлопьями всю ночь. Работа Макарыча по расчистке деревни, проделанная вчера, оказалась бесполезной.
Солнце взошло яркое, красное, оно искрилось на сугробах так, что глазам было больно. Тося вышла на крыльцо, закутавшись в тёткин тулуп. Морозный воздух обжёг лёгкие, но в нём уже чувствовалась какая-то весенняя надежда, спрятанная глубоко внутри, как та самая робкая мысль о том, что строить — не ломать.
Тося очень быстро замёрзла и вернулась в дом. Глафира возилась у печки. В избе пахло топлёным молоком и свежим хлебом. Этот запах сейчас казался Тосе самым родным на свете, откуда ни возьмись появился львиный аппетит.
— Ах, какой хлебушек! – Тося отломила большой ломоть, вдохнула его запах, прикрыв глаза, и принялась есть, запивая молоком.
Тётя Глаша, глядя на племянницу, нарадоваться не могла. Она отметила, что Тося сегодня даже выглядит посвежее.
Тося ела и чувствовала, как вместе с простой едой, которая казалась ей невероятно вкусной, в неё вливается какое-то новое, доселе незнакомое спокойствие. Не робкая покорность судьбе, а именно тихая уверенность: что бы ни случилось, она справится. Она — будущая мать. У неё за спиной — стены этой старой избы, тёткина забота и бескрайние снега, отрезавшие их от всего мира, но в то же время создавшие свой, особый, замкнутый мирок, где всё было просто и понятно: надо топить печь, надо готовить еду, надо ожидать рождения ребёнка.
«Видать, девка выбросила из головы тяжкие мысли» - подумала тётя Глаша, бросив короткий взгляд на Тосю, и улыбнулась.
— Что вы улыбаетесь, тётя Глаша? – заметила Тося.
— Гляжу на тебя – и радуюсь, - ответила тётка, продолжая улыбаться.
Тося хотела улыбнуться в ответ, но какое-то странное физическое ощущение заставило её не улыбнуться, а, напротив, нахмуриться.
— Тёть Глаш, надо бы в доме прибраться к появлению Наденьки, - сказала Тося, положив руки на живот.
— Разве грязно у нас в избе? – оглядела кухню тётка. – Три дня назад я тут всё драила.
— Мне хочется, чтобы дом встретил Надюшку сияющей чистотой, - выдавила улыбку Тося, хотя ей по-прежнему было неспокойно.
— Успеется, - отмахнулась тётка. – Тебе дней десять ещё ходить.
— Что-то сомневаюсь я, тёть Глаш, что столько прохожу, - задумчиво ответила Тося, глядя в окно на красное солнце.
— Что, Тосенька, началось? Схватки? – встрепенулась тётка.
— Успокойтесь, тётя Глаша. Пока ничего нет. Только предчувствия.
— Предчувствия… — махнула рукой Глафира, но взгляд её стал внимательным, цепким. — Брось, Тоська. Ложись-ка лучше на лавку, отдохни. А я пока к Макарычу сбегаю, предупрежу, чтобы на всякий случай на тракторе никуда не уезжал. И Акулину, повитуху, попрошу помочь, в случае чего. Бабке хоть под 90 уже, но руки у неё золотые, говорят, в давние времена только она в нашей деревне роды и принимала.
— Да не надо никуда бежать, тёть Глаш! — Тося даже привстала. — Мне чудится просто. И не первый день уже…
— Чудится не чудится, а соломки подстелить не помешает, — отрезала Глафира, накидывая тулуп. — Ты тут сиди тихонечко, никуда не выходи. Я мигом.
Тося осталась одна. Тишина в избе после ухода тётки стала какой-то звонкой, напряжённой. Только дрова в печи потрескивали да маятник часов мерно качался: «Тик-так, тик-так». Тося прилегла на широкую лавку, устланную домоткаными половиками, и положила руку на живот. Наденька, словно чувствуя тревогу матери, притихла, не толкалась.
«Тик-так, тик-так», — отсчитывали ходики последние часы Тосиной девичьей жизни.
Мысли текли медленно, как патока. Тося думала о Валере. Думала о нём лишь для того, чтобы хоть чем-то занять свои мысли, попытаться расслабиться.
Тося вспоминала не его красивые обещания, а другое: как он однажды, не спав всю ночь перед экзаменами, вечером уснул у неё на плече в сквере, уставший и беззащитный. Или как встретил её после лекций и, взяв под руку, повёл в кино – все девчата-сокурсницы ей тогда завидовали.
«Неужели и это была фальшь? — подумала Тося. — Или просто человек слабым оказался? Испугался. Ответственности испугался, будущего испугался. Вот я, несмотря ни на что, не испугалась. Значит, я сильнее?»
Эта мысль — о том, что она сильнее, — была новой и неожиданно приятной.
Глафира вернулась быстро, раскрасневшаяся на морозе, с морозным духом в складках одежды.
— Ну всё, договорилась! — с порога затараторила она. — Макарыч наготове, говорит, солярки хватит, чтобы до Дмитровского доехать. Акулина наказала, как только начнётся — бежать за ней, не мешкая. Она хоть и старая, а руки-то дело помнят. Ну, как ты тут?
— Всё тихо, тёть Глаш, — Тося села на лавке. — Может, и правда показалось.
— Ну и славно, — Глафира скинула тулуп и поставила греться чайник. — Давай-ка чайку попьём. Ох, что-то растревожилась я…
День снова потянулся в ожидании. Тося помогла тётке перебрать крупу, пыталась подмести пол, но Глафира заворчала и тут же отобрала у неё веник. Тося старалась двигаться медленно, плавно, прислушиваясь к каждому своему ощущению. Иногда внизу живота возникала лёгкая, едва уловимая тяжесть, но она тут же проходила. Тося молчала, боясь спугнуть это ощущение или, наоборот, вызвать его новую волну.
К вечеру небо снова затянуло свинцовыми тучами, и снег повалил с небывалой силой. Не колючий, как позёмка, а крупный, пушистый, он падал густой стеной, залепляя окна, стирая границы между небом и землёй. В избе стало сумрачно, Глафира щёлкнула выключателем. Тёплый живой свет озарил печь, занимающую половину кухни, стол, иконы в углу.
Тося сидела у окна, глядя, как сугробы становятся всё выше и выше. Ей вдруг стало так спокойно и хорошо, как не было уже много месяцев.
Поздно вечером, когда Глафира ушла в свою комнату, Тося осталась на кухне, прилегла на лавку. Спать не хотелось. Она лежала, глядя на пляшущий на потолке свет от лампы, и гладила живот.
— Ну что, доченька, — прошептала она чуть слышно. — Я заждалась уже нашей встречи. Пора, наверное. Давай уж, не тяни, я очень хочу тебя увидеть. Не бойся, я тебя не обижу. Обещаю, что буду любить крепко-крепко.
Тося говорила тихо, почти беззвучно шевеля губами, но слова эти были подобны заклинанию. Наденька внутри вдруг заворочалась, словно услышав мамин голос, и Тосе показалось, или внизу живота что-то едва слышно щёлкнуло, а потом разлилась неприятная тяжесть.
Тося замерла, прислушиваясь к себе. Нет, боли не было. Просто странное ощущение, что всё внутри пришло в движение, приготовилось. Тося перевела дыхание и продолжила гладить живот круговыми движениями.
В комнате тёти Глаши мерно поскрипывала панцирная сетка на кровати — тётка ворочалась, не в силах уснуть. Потом Тося услышала шаги, и в проёме двери показалась Глафира в длинной ночной рубахе.
— Тоська, ты чего не спишь? — шёпотом спросила она. — Что на жёсткой лавке разлеглась? Иди на кровать, я бельё тебе постелила свежее.
— Тёть Глаш, идите спите, — так же шёпотом ответила Тося. — Я тут полежу ещё. Что-то не хочется в комнату, тут у печки теплее.
— Ты замёрзла что ли? В доме-то натоплено знатно…
— Как-то потряхивает меня, тёть Глаш. Может, от волнения.
— А чего ты опять разволновалась?
— Наверное, все волнуются накануне родов.
— Наверное… - вздохнула тётка, с горечью осознав, что тут она Тосе не подсказчица: не рожала она, нет у неё опыта в этом деле.
Глафира покачала головой, принесла из комнаты тяжёлое стёганое одеяло, заботливо укрыла Тосю.
— Спи, неугомонная. Не думай ни о чём. Точнее, думай, но только о хорошем. Поняла меня?
— Да, тёть Глаш, - попыталась улыбнуться Тося, от тёткиной заботы ей стало легче, спокойнее, она ощущала, что не одна.