— Спокойной ночи, Тося! – сказала тётка, поправив одеяло.
— Спокойной ночи, тётя Глаша!
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aaBjHw_Zm1Wr5Dtw
Тётка ушла, и вскоре из её комнаты донёсся ровный, чуть с присвистом, храп. Тося улыбнулась в темноте. Вот она, родная душа. Никогда бы не подумала, что эту суровую, вечно ворчащую женщину она сможет так полюбить.
В свою комнату Тося не пошла, осталась лежать на лавке. Ночь тянулась бесконечно долго. Тося то проваливалась в тревожную дремоту, где мелькали обрывки снов — Москва, общежитие, лекции в институте, Валерина улыбка, — то снова просыпалась и смотрела, как за окном кружится снег. Он валил и валил, словно небесная перина прорвалась, и теперь пух сыпался на землю, укутывая деревню в ватную тишину.
Сначала просто тянуло поясницу. Тося подумала — неудобно лежала, вот и прихватило. Часа в четыре утра она почувствовала первый толчок. Не боль, а именно сильное напряжение внизу живота, которое накатило, подержало секунд десять и отпустило.
Тося затаила дыхание, считая про себя: «Раз, два, три…» На счёт «десять» всё прошло, и Тося выдохнула с облегчением.
Через некоторое время всё повторилось заново, но с б0льшей силой. «Началось», — почему-то спокойно, без тени паники подумала Тося. Она не стала будить тётку. Решила подождать, убедиться. Она слышала много раз, что первые роды длятся долго, значит, спешить некуда.
Тося лежала на жёсткой лавке и ждала следующей схватки. Та пришла ровно через пятнадцать минут. Потом ещё через пятнадцать. Тося смотрела на ходики, загибала пальцы, и странное чувство овладевало ею — словно она не просто первородящая женщина, а капитан корабля, который ведёт своё судно сквозь шторм. Надо только сохранять спокойствие, чётко фиксировать курс и не поддаваться панике.
В пять утра тётя Глаша по обыкновению встала, вышла на кухню и увидела копошащуюся на лавке Тосю.
— Тоська, ты чего, всю ночь здесь спала? – подошла к ней тётка и обомлела, увидев перепуганное лицо Тоси.
— Тётя Глаша, — ответила она спокойно, хотя внутри всё сжималось. — Кажется, началось.
Глафира всплеснула руками.
— Чего началось? — переспросила она, хотя всё поняла.
— Схватки, кажется, начались, — Тося прижала руку к животу.
— И давно у тебя схватки? – тётка была напугана не меньше Тоси.
— С час назад начались.
— Что же ты молчала, Тося. Почему меня сразу не разбудила?
— Время ещё есть, тёть Глаш, не беспокойтесь. Я подумала – не побежите же вы в четыре утра за Макарычем.
— Тоська, ты чего? Раз такое дело – и глубокой ночью побежишь за подмогой! Как ты? Больно тебе?
— Ничего, тётя Глаша, я терплю.
— Ох, Надюшка! – запричитала тётка. – Вот бы ты ещё дней десять подождала, как и положено было. Там, глядишь, снег бы валить перестал, дорогу от снега хоть немного бы расчистили.
— Тётя Глаша, — Тося, в отличии от тётки, не поддалась панике. — Вы идите за Макарычем.
Схватки тем временем стали чаще. И больнее. Тося закусила губу, чтобы не застонать.
Глафира посмотрела на неё пристально и увидела, как побелели Тосины губы, как вздрагивают руки, как расширились зрачки.
— Тося...
— Идите, тётя Глаша. Я справлюсь.
Глафира словно опомнилась. Накинула тулуп прямо на ночную рубашку, сунула ноги в валенки.
— Лежи, не вставай, Тоська! Дыши ровно! Я мигом, деточка! — крикнула она уже из сеней.
Тося осталась одна. Схватки накатывали волнами, и в перерывах между ними она думала об одном: «Сегодня родится моя дочка. А ты, Валера, даже не узнаешь, что стал отцом. Возможно, тебе никогда не суждено будет увидеть свою дочь, а дочке – познакомиться с тобой. Да и захочет ли она с тобой знакомиться, когда узнает правду? Когда узнает, что ты от неё отказался…»
Тосе стало нестерпимо обидно. Не за себя, а за дочку.
«Какое Надюше дать отчество? – стала размышлять Тося. – Настоящее? Валерьевна? Или придумать какое-нибудь другое, чтобы красиво звучало? Николаевна, например. Волкова Надежда Николаевна – красиво? Или Волкова Надежда Валерьевна звучит лучше?»
А за полторы сотни километров от Тоси, в тесной комнатке общежития, Витя не спал давно, он вдруг проснулся среди ночи, испытывая необъяснимую тревогу. Сердце колотилось, как бешеное. Он сел на кровати, прижимая руку к груди, и прошептал в темноту:
— Тося... Что-то случилось? Я чувствую... Тося, держись! Я скоро приеду. Я обязательно приеду!
О Вите в то волнительное утро Тося совсем не думала, всё её мысли крутились вокруг предстоящего появления на свет Надюшки и о её отце, который был от них далеко-далеко.
«Интересно, как там сейчас, на БАМе? - подумала она, ожидая возвращения тётки, - наверное, снега нападало больше, чем у нас».
Время словно остановилось. Тося не знала, сколько прошло — пять минут или полчаса. Вернулась Глафира, раскрасневшаяся, запыхавшаяся.
— Макарыч собрался, пошёл заводить трактор! — выпалила она. – А за Акулиной я не побежала. Зачем зря старуху тревожить? Пока она доковыляет, мы уже с Макарычем на тракторе уедем!
— Спасибо, тётя Глаша. Что бы я без вас делала? – Тося с нежностью посмотрела на тётку.
— А-то что? – махнула рукой тётка. – Вся надежда у нас сейчас на Макарыча. Макарыч-то, старый пень, ворчит, конечно, — тараторила тётка, стаскивая с себя тулуп. — Говорит, метель такая, что свету белого не видать, но я ему строго сказала: «Макарыч, тут дело такое – не до твоих причитаний. Тем более, ты обещал! Ежели сейчас не поедешь, я тебе всю жизнь припоминать буду!» Он пробубнил что-то, но быстро оделся и пошёл во двор заводить своё чудо-юдо.
Тося слушала вполуха, потому что новая схватка накрыла её с головой. Она вцепилась в край лавки, стараясь дышать коротко и часто. Тётка увидела это, замолкла на полуслове и кинулась к ней.
— Тосенька, родная, ты только дыши, дыши! — Глафира присела рядом, схватила Тосю за руку. Рука у тётки была мозолистая, тёплая, и эта грубоватая ласка подействовала лучше любых слов.
Через некоторое время схватка отступила. Тося выдохнула и слабо улыбнулась:
— Всё хорошо, тёть Глаш. Я справлюсь.
— Справишься, конечно, справишься, — закивала тётка, хотя в глазах плескался страх. — Ты у меня сильная! Ой, сглупила я, надо было Акулину будить! Она хоть и старая, но, говорят, детишек двадцать приняла, опыта у неё — вагон!
— Не надо бабу Акулину, — покачала головой Тося. — Будем ждать Макарыча.
— Что ж он так долго не едет? — спохватилась Глафира. — Я пойду гляну, куда он запропастился. Ты лежи, я мигом.
Тётка выскочила в сени, но вскоре вернулась — растерянная, с серым от испуга лицом.
— Тося... — голос её дрогнул. — Не видно что-то трактора, он давно должен быть здесь. Что ему до нас доехать-то? Может, передумал Макарыч нас везти? Сбегаю-ка я к нему ещё раз, узнаю. Ты не волнуйся, милая. И лежи! Не вздумай вставать!
Тётка оделась за считанные секунды и выскочила из избы. Вернулась она быстро, Тося не ждала её так скоро.
— Трак-тор не заво-дится, - с трудом произнесла тётя Глаша, не в силах унять тяжёлое дыхание.
— Как не заводится? — Тося приподнялась на локте, не веря своим ушам.
— Да вот так! Макарыч сказал, что поломалось там что-то. Я-то в этих механизмах не разбираюсь, может, врёт он? Может, просто везти не хочет? Вот бы Витя твой был здесь, он враз бы определил – есть поломка или нет.
— Что мне делать, тётя Глаша? – Тося почувствовала, как на неё накатывает волна отчаяния. – Дома рожать? Я боюсь…
— Придётся бежать за старухой Акулиной. Ты не волнуйся, Тосенька, она-то уж точно не откажет, поможет тебе разрешиться.
Тосю охватило уныние, к домашним родам она не была готова морально. Роды в специализированном учреждении казались ей гораздо более надёжными и безопасными.
Глафира ринулась бежать за старухой.
— Тётя Глаша, вы отдышитесь сначала! – крикнула ей вслед Тося.
Тётке было не до себя, она жутко переживала за Тосю.
Тося старалась не унывать, неожиданно для самой себя она начала напевать колыбельную, представляя, как станет петь её своей дочке, готовой вот-вот появиться на свет.
— Тоська, ты как? – услышала она из сеней тёткин крик, больше похожий на вопль.
— Всё хорошо, тётя Глаша, - успокоила Тося влетевшую в кухню тётку.
Тётя Глаша дышала ещё тяжелее. Немного переведя дух, она заговорила:
— Побывала я у старухи Акулины. Придёт она. Толька когда придёт – неизвестно, ей со своей клюкой по таким сугробам долго до нас ковылять придётся. Была я и у Макарыча, он пытается свой трактор оживить, но говорит — шансов мало, мороз-то какой! — Глафира всплеснула руками и вдруг, не сдержавшись, заплакала. — Господи, да что ж это такое-то! За что нам это испытание?
Тося смотрела на плачущую тётку и чувствовала, как внутри неё поднимается волна — не паники, не страха, а какой-то холодной, спокойной решимости. Где-то глубоко в животе заворочалась Надюшка, словно напоминая: «Мама, я здесь, я уже спешу к тебе, не подведи».
— Тётя Глаша, — голос Тоси прозвучал неожиданно твёрдо. — Перестаньте плакать. Слёзы тут не помогут.
Глафира подняла на неё мокрые глаза и удивилась перемене, произошедшей с племянницей. Страх в Тосиных глазах исчез, сменившись сосредоточенной решимостью.
— Значит, так, — Тося села на лавке, спустив ноги на пол. — Если трактор не заводится, буду рожать здесь, с помощью бабы Акулины.
Когда следующая схватка заставала её врасплох, Тося сидела на лавке, обложенная подушками, и сжимала в руке край одеяла.
Время тянулось бесконечно. Тишина в доме нарушалась лишь потрескиванием дров в печи да завыванием ветра за окном. Тося то проваливалась в дремоту между схватками, то выныривала из неё от резкой боли. И вдруг сквозь вой метели она услышала другой звук — далёкий, надрывный рёв мотора. Тося прислушалась.
«Неужели завёлся?» — мелькнула мысль.
— Тося! Завёлся! — закричала тётка, выглянув в окно. — Завёлся, родимый! Ну, Макарыч! Ну, золотые твои руки! Починил свою технику и завёлся! Сейчас я помогу тебе одеться, Тосенька, и поедем!
— А баба Акулина? — выдохнула Тося.
— Ничего, придёт Акулина, и по следам трактора поймёт, что уехали мы! – Глафира стаскивала с Тоси одеяло. — Одевайся, милая, одевайся! Я тебе тулуп свой дам, валенки, закутаемся — и вперёд!
Одеваться в тулуп было сущей мукой. Тося, неповоротливая, с вновь подступившей схваткой, едва не рухнула на пол, пока тётка натягивала на неё валенки и запахивала тяжёлый овчинный тулуп. В глазах темнело от боли, но она терпела, кусая губы.
За окном взревел мотор совсем рядом. Глафира подхватила Тосю под руку, и они, поддерживая друг друга, вывалились в сени, а оттуда — в снежное пекло.
Метель встретила их хлёсткой пощёчиной колючего снега. Белая мгла кружилась вокруг, ничего не было видно — ни неба, ни земли, ни соседних домов. Только в двух шагах от крыльца угадывалась огромная тёмная махина — старый трактор, видавший виды.
Из кабины выпрыгнул Макарыч — невысокий, коренастый мужик с седой щетиной и напряжённым взглядом.
— Живо! — крикнул он, перекрывая вой ветра. — Давай её сюда!
Вдвоём с тёткой они помогли Тосе забраться в кабину. Места там было мало, тесно, пахло соляркой и машинным маслом. Тося втиснулась между сиденьем и рычагами, тётка Глаша влезла следом, прижавшись к ней боком. Макарыч, чертыхаясь, забрался на своё место, захлопнул дверцу, и шум мотора стал глуше.