Погода за окном окончательно нахмурилась, повалил снег крупными хлопьями. Тося лежала на кровати и смотрела в окно. Падающий снег отвлёк её от тягостных раздумий, вызывая чувство умиротворения. Тося уснула.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZ3dZEWlw31p6X7-
В комнату заглянула тётя Глаша, хотела позвать Тосю хотя бы чаю попить с ватрушками, переживая, что за обедом Тося почти не притронулась к еде. Прислушавшись к мерному дыханию, тётка поняла, что Тося действительно спит, а не притворяется.
Тося спала тревожно. Ей снился странный, тягучий сон. Будто стоит она на обочине большой заснеженной дороги, а по дороге идут люди. Все знакомые — соседи, родители, учителя. И все смотрят на неё, качают головами и шепчутся. А Витя стоит по другую сторону дороги и протягивает к ней руки, но между ними — огромная чёрная трещина, которая с каждым мгновением становится всё шире. Тося пытается крикнуть ему: «Витя, я здесь!», но голоса нет. Она хочет шагнуть, но ноги будто приросли к земле.
Она проснулась от собственного всхлипа. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка на спине промокла от пота. За окном уже сгущались ранние зимние сумерки, снегопад усилился, ветер завывал в печной трубе.
Тося села на кровати, обхватив живот руками. Наденька шевелилась, толкалась, будто тоже испугалась этого страшного сна. Тося погладила то место, откуда шли наиболее ощутимые толчки, и прошептала:
— Тише, маленькая, тише. Это просто сон. Просто сон. Всё у нас с тобой будет хорошо, даже если… даже если не суждено мне быть вместе с Витей.
Но сон не выходил из головы. Чёрная трещина, которая разделяет их с Витей... Разве это не правда? Разве Варвара не расширила эту трещину каждым своим острым словом? И разве сама Тося не стоит на месте, боясь сделать шаг, потому что не знает, сможет ли перепрыгнуть?
«А может, не надо прыгать? — подумала Тося. — Может, правда лучше остаться на своей стороне, где холодно и одиноко, но зато никто не скажет потом, что я его жизнь сломала?»
Она вспомнила глаза Варвары — колючие, ненавидящие. Вспомнила её слова: «Я никогда тебя не приму! Никогда! А от сына... от сына я, скорее всего, тоже отдалюсь».
«Если Витя выберет меня, он потеряет мать. — Эта мысль обожгла холодом. — Он останется со мной, с женщиной, которая его не любит, и с чужим ребёнком. И соседи будут тыкать пальцами. И на работе... на работе тоже уважения ему не будет. Ради чего всё это? Ради меня?»
Тося зажмурилась, пытаясь сдержать новые слёзы, но они уже текли по щекам — горячие, бессильные.
— Прости меня, Витя, — шептала она в темноту. — Прости, что я появилась в твоей жизни. Прости, что вошла в твоё сердечко, сама того не подозревая. Я не хочу, чтобы ты меня любил! Не хочу! Всё, что я хочу – твоего счастья, пусть даже не со мной…
Дверь тихо распахнулась.
— Тось? — голос тёти Глаши был встревоженным. — Проснулась? Чаю хочешь?
Тося быстро вытерла слёзы, откашлялась, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Да, тёть Глаш, чаю я бы попила, - ответила Тося, ощутив, что во рту пересохло.
Глафира вошла с кружкой в одной руке и с тарелкой, на которой лежали ватрушки, в другой руке.
— На, пей. Осторожно, не обожгись, чай горячий, - тётка взяла Тосю за руки. – Ох, руки-то ледяные, горячий чай тебе сейчас очень кстати.
Тося взяла кружку, обхватила её ладонями, чувствуя, как тепло пошло по похолодевшим пальцам.
Глафира присела на край кровати, помолчала, потом решительно сказала:
— Тося, послушай меня: выкини из головы всё, что наговорила тебе Витина мать. Тебе сейчас о другом нужно думать – о том, что рожать тебе вот-вот. Думай о Надюшке. А Варвара — она баба хитрая, она слабые места чует. Она видит, куда побольнее ударить, и бьёт именно туда.
— Но она права, тётя Глаша, — тихо сказала Тося. — Всё, что она сказала — правда. Меня в селе кто только не обсуждает, не зря же даже родные мать с отцом ко мне глаз не кажут. А когда я рожу, будут обсуждать ещё больше. И Витю вместе со мной позорить станут. Он не выдержит.
— А ты у него спрашивала, выдержит или нет? — резко спросила Глафира. — Ты ему слово дала сказать? Ты за него решила, как лучше?
— Я не хочу, чтобы ему было горько. Не хочу, чтобы он мой стыд и позор на себя принимал. Ну, разве это справедливо?
— Я скажу тебе одно: Вите будет горько, если ты его прогонишь! — Глафира повысила голос, но тут же осеклась, взяла себя в руки. — Тосенька, пойми. Ты добрая, ты жалостливая. Ты думаешь, что, оттолкнув Витю, сделаешь ему легче. А на самом деле ты ему сердце разорвёшь. Ты же сама говорила — он тебя с пятнадцати лет любит. Его любовь – не на день, не на месяц, она на всю жизнь. Ты для него — всё. А ты собираешься его этой любви лишить. Ради чего? Ради каких-то соседских пересудов и слов его матери-змеюки?
Тося молчала, глядя в кружку, из которой шёл пар.
— Соседи и родная мать – это разные вещи, - произнесла Тося после долгих раздумий.
— А про мать... — продолжила Глафира. — Про мать я тебе так скажу. Если Витька — настоящий мужик, он от матери своей не отвернётся, но и на поводу у неё не пойдёт. И если мать поставит его перед выбором: «Или я, или она», — это будет её выбор, не его. И ей же потом с этим выбором жить. Со временем она задумается: а права ли она, что заставила сына выбирать между ней и любимой женщиной?
— А если она не шутит и правда перестанет с Витей общаться? — прошептала Тося.
— Если перестанет — значит, не мать она ему, а так... родительница. Потому что настоящая мать дитя своё никогда не бросит, даже если дитя, по её мнению, совершило ошибку. Она рядом будет, ждать, когда он одумается. А не отворачиваться в гневе.
Глафира говорила горячо, убеждённо. Тося слушала, и где-то в глубине души начинал теплиться маленький огонёк надежды. Но сомнения были сильнее.
— Тётя Глаша, а если Витя потом пожалеет? — спросила она чуть слышно. — Если через год, через два поймёт, что не ту выбрал, что не такая жена ему нужна была? Если Наденька станет для него обузой, если она навсегда останется для него чужой?
Глафира вздохнула.
— Вот это, Тосенька, самый главный твой страх. И его тебе никто не развеет, кроме самого Витьки. Только он может тебе это доказать — своим отношением, своей заботой, своей любовью. А ты должна ему поверить. Или не поверить. Но решать вы должны вместе, сообща. Ты не можешь, слушая всяких змеюк, решать за себя и за Витю.
Глафира взяла Тосю за руку.
— Дай ему шанс, Тось. Дай себе шанс. Не ломай всё сейчас, в одиночку. Подожди, пока он вернётся. Поговори с ним. В глаза ему посмотри. И тогда решай, ладно?
Тося медленно кивнула. В горле стоял ком, она с трудом произнесла:
— Хорошо, тётя Глаш. Я подожду. Я попробую в глаза ему заглянуть…
— Вот и умница. — Глафира погладила её по голове. — А теперь допивай чай, остынет ведь. И давай-ка поужинаем нормально. Ты за сегодня почти не съела ничего, так, как воробушек поклевала, а тебе за двоих есть надо.
Тося послушно допила чай. Чай был вкусный, травяной — тёплый и уютный. И от этого простого тепла на душе стало чуть легче. Совсем чуть-чуть, но легче.
Глафира забрала пустую кружку, поправила одеяло.
— Посиди пока, я ужин быстро приготовлю. Картошечки с лучком пожарю, как ты любишь. Придёшь на кухню или в комнате поешь?
— Я на кухню приду, тёть Глаш, — ответила Тося. — Хватит уже отлёживаться.
— Вот и правильно, — одобрительно кивнула тётка и вышла.
Тося ещё немного посидела на кровати, прислушиваясь к себе, потом подошла к окну, смотрела на падающий снег. Наденька успокоилась, затихла, будто тоже радовалась, что мама немного отпустила свои сомнения. Тося встала, накинула поверх ночной рубашки тёплую кофту, сунула ноги в мягкие тапочки и вышла на кухню.
На кухне было жарко натоплено, пахло жареной картошкой и луком. Глафира хлопотала у печи, переставляя чугунки. На столе уже стояли солёные огурцы и помидоры в большой тарелке, были нарезаны ломти чёрного хлеба.
— Готова картошечка! – тётка ловко подхватила тяжёлую чугунную сковороду и стала раскладывать картошку по тарелкам. – Садись, садись, пока горячее, — засуетилась Глафира. — Ешь как следует, тебе силы нужны. Ты, Тоська, погляди на себя – лицом совсем осунулась. Ну, нельзя же так, в твоём-то положении.
Тося села, взяла вилку, но есть не спешила. Смотрела, как за окном кружится снег, как заметает узкую тропинку к поленнице.
— Тёть Глаш, а как вы думаете, Витя вернётся в срок, через две недели? — спросила она вдруг.
Глафира, которая как раз усаживалась напротив, замерла с ложкой в руке.
— Ну, раз сказано, что курсы – две недели, значит, вернётся в срок. Ты чего забеспокоилась-то?
— Не знаю, - поёжилась Тося. – Мне очень хочется, чтобы Витя успел до моих родов приехать… Боязно мне как-то. Ещё этот снег, который сыпет и сыпет. Ещё несколько таких снежных дней и из нашей деревни совсем будет не выбраться.
Глафира отложила ложку, посмотрела на Тосю внимательно.
— А что тебе Витя, милая? Если нашу деревню окончательно засыплет, Витя тебе не помощник: вертолёта-то у него нет, есть только Звёздочка, а Звёздочка не сдюжит по таким сугробам.
— Что же делать, тётя Глаша? Что же мне, дома рожать?
— Тосенька, ты не переживай. Я рядом буду. Макарыч обещал трактор — в случае чего довезёт до Дмитровского, а там такси возьмём до райцентра. В роддоме врачи хорошие, говорят. Хотя бабы веками без врачей рожали, и ничего.
— Боязно мне без врачей. А если... если что-то пойдёт не так? — Тося подняла на тётку испуганные глаза.
— Не каркай! — строго оборвала Глафира. — Рожать — дело женское, природное. Ты здоровая, молодая. Вон, Надюшка постоянно знать о себе даёт — значит, дитё тоже здоровое, бойкое. Всё хорошо будет. А Витька... Витька только суеты нагонит, он ведь до трясучки переживать за тебя будет.
Тося кивнула, но в душе поселилась тревога. Она взяла себя в руки, заставила есть. Картошка была вкусной, ароматной, но кусок в горло не лез. Однако она заставляла себя жевать и глотать, не столько ради себя, сколько ради Надюши.
После ужина Глафира ушла в сарайчик, чтобы задать зерна курам и собрать яйца, а Тося осталась одна. Она прибрала со стола, вымыла посуду и снова подошла к окну.
Снег всё валил. В темноте, за светом тусклой лампы, его было почти не видно, только слышно, как ветер бросает горсти в стекло. Тося прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
«Витя, как ты там сейчас? Думаешь ли обо мне? Или учёба закружила, новые люди вокруг, девушки, наверное, красивые, городские? — мысли текли сами собой. — Зачем я тебе такая? Самой-то себе я не нужна».
Она представила совместную жизнь с Витей через год, через пять лет. Вот он возвращается с работы, уставший, а она встречает его с Наденькой на руках. Он улыбается, целует её в лоб, идёт мыть руки. А потом смотрит на девочку, и в его глазах — не радость, а тень. Тень ошибки, которая стала его крестом.
«Нет! — зажмурилась Тося. — Он же любит меня! Он сказал, что полюбит и её».
«Полюбит, — тут же вкрался в душу холодный, рассудительный голосок, очень похожий на голос Варвары. — Может, и будет любить, пока она маленькая и забавная. А что будет, когда подрастёт? Все ведь вокруг будут знать, что она — «прицеп», что Витька не отец ей. Как скоро Наденька сама это поймёт? Что она будет чувствовать, когда узнает, что папа — не родной?»
Тося почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она представила глаза Наденьки, которые когда-нибудь с укором посмотрят на неё: «Мама, как ты могла? Где мой настоящий отец? Я имею право знать своего отца!»
— Нет-нет-нет... — зашептала Тося, зажимая уши ладонями, словно пытаясь заглушить этот будущий голос дочери.
Но мысли не уходили. Они становились всё яснее, всё холоднее.
«А если Витя и правда не сможет? Если не сможет относиться к ней как к родной? Он же не святой. Он обычный парень, со своими чувствами. Сейчас он в порыве влюблённости готов на всё. А что будет через годы быта, через годы косых взглядов соседей? Он не выдержит. Сорвётся. И тогда... тогда виновата буду я. Я одна. Я втянула его в это, я не оттолкнула, когда ещё не поздно было».
Слёзы, которые не шли при Варваре, теперь хлынули сами собой. Тося плакала беззвучно. Плакала от жалости к себе, к Вите, к своей нерождённой дочери. Плакала от осознания, что она не имеет права войти в Витину жизнь и стать частью её.
«Тётя Варя права: отпустить — это единственный честный поступок. Единственный, на который я способна. Витя не должен страдать из-за меня, он обязательно найдёт себе жену, которую будут уважать в селе, с которой не стыдно будет показаться на люди. А я... я уеду. Рожу Наденьку и уеду куда-нибудь, где никто не знает моей истории. Уеду далеко, в другую область. Начну всё сначала, одна. Если станут спрашивать, буду всем отвечать, что вдова…»
Вдова… Тося вспомнила о Валере. Он причинил ей много боли, поставил в ужасное положение, опозорил. Хотела бы она, чтобы он умер? Нет, конечно. Пусть живёт, пусть будет счастлив…
Эта мысль, такая горькая и такая ясная, принесла с собой не облегчение, а ледяное спокойствие. Решение созрело: она скажет Вите, чтобы не приезжал больше. Что она не любит его и никогда не полюбит так, как он того заслуживает. Придумает ещё что-нибудь, соврёт. Если будет надо – накричит, выставит за дверь. Что угодно, только бы он больше не появлялся…
«Хочу ли я сама, чтобы Витя больше не появлялся? – с горечью подумала Тося. – Нет, не хочу, но так будет лучше. Для него…»
В сенях хлопнула дверь, послышались шаги тёти Глаши, которая несла яйца. Тося быстро вытерла слёзы, села на лавку, стараясь придать лицу безразличное выражение.
— Тось, ты гляди-ка, сколько яичек! — тётя Глаша вошла с лукошком, в котором лежали семь яиц. — Ох, глаза у тебя заплаканные... — она присела рядом, поставила лукошко на стол, погладила племянницу по голове. — Ну, не терзай ты себя так, слышишь? Всё образуется. Витька приедет – и всё будет по-другому. С ним ты будешь улыбаться, а не плакать.
— Да, тёть Глаш, — тихо ответила Тося. — Всё образуется. Только, увы, без Вити…
— Как это – без Вити? — насторожилась Глафира. — Ты чего удумала-то?
— Я решила, что Витя заслуживает другой жизни. Без меня и моих проблем. Я скажу ему, чтобы больше не приезжал, — ровно сказала Тося, глядя в окно.
Глафира всплеснула руками:
— Ты что, опять за своё? Да что ж такое-то? Ты упряма, как твой отец! Не смей решать за Витьку! Это его жизнь, и только ему решать, с кем ему быть и кого любить! Не смей! Слышишь меня? Не смей его прогонять, пока он сам тебе в глаза не скажет, что ты ему не нужна!
— Тётя Глаша, — Тося подняла на неё глаза, и в них была такая вселенская тоска, что Глафира осеклась. — Я устала, моя голова пухнет от мыслей. Я просто хочу, чтобы всем было хорошо: и Вите, и Наденьке, и мне. А так не получится, чтобы всем было хорошо, значит, пусть будет плохо мне – так будет справедливо. Я заварила эту кашу, мне её и расхлёбывать.
Глафира хотела возразить, но, встретив этот пустой, отстранённый взгляд, поняла: сейчас бесполезно. Надо дать Тосе время, пусть успокоится, переварит. А там видно будет.
— Ладно, — вздохнула она. — Иди, ложись, отдыхай. А о Вите потом поговорим. Всё потом.
Тося кивнула и послушно отправилась в свою комнату, чтобы снова и снова терзать себя разными мыслями. Собственно, мысль была одна, твёрдая и отчётливая: она не может позволить Вите принести себя в жертву ради неё. Значит, нужно сделать так, как велела его мать: отпустить. Оборвать эту ниточку, которая связала их.
Спустя час в комнату заглянула тётка.
— Не спишь?
Тося молча покачала головой.
— Ох, Тоська, да что ж это делается-то? Ты ведь так себя угробишь, ты хоть глянь на себя – на тебе лица нет. Ну, ради чего ты себя так доводишь?
— Я не довожу, тёть Глаш. Я уже всё решила. Я теперь думаю о другом, об учёбе. Думаю, к сентябрю, когда начнётся новый учебный год, Надюшка подрастёт, полгодика ей будет, сидеть уже станет самостоятельно. Ничего, управлюсь. Вот только думаю, что специальность мне придётся менять. Ну, какой из меня археолог, с маленьким ребёнком на руках? Нет, археология – это очень интересно! Это постоянные разъезды, раскопки, я с детства об этом мечтала, не перестаю мечтать и сейчас, но… Надюшка для меня, конечно, важнее.
— Тося, а вдруг всё-таки мальчик у тебя, а не Надюшка? – неожиданно спросила тётка.
— Нет, что вы, тётя Глаша? Девочка там, - ответила Тося, обхватив живот. – Девочка. Я уверена, я чувствую.
Спалось Тосе плохо, она то и дело просыпалась, плакала. Под утро, когда за окном уже начало сереть, она провалилась в тяжёлый, без сновидений сон и проспала почти до полудня.
Проснулась от того, что в доме было подозрительно тихо. Обычно тётя Глаша с утра гремела посудой, топила печь, разговаривала сама с собой. А тут — ни звука. Тося прислушалась: только ветер гудит в трубе да снег скребётся в стекло.
— Тётя Глаша? — позвала она, с трудом садясь на кровати. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом.
Тишина. Тося накинула кофту, сунула ноги в тапочки и вышла в кухню. Там было пусто. На столе стояла накрытая полотенцем тарелка с ещё тёплой картошкой, под тарелкой лежала записка.
Тося взяла записку, развернула. Крупными буквами выведено: «Тосенька, ушла к Макарычу, насчёт трактора договариваться».
Тося улыбнулась, она была очень благодарна тётке за её заботу. Тося села за стол. Есть не хотелось, но она заставила себя проглотить несколько кусков.
Мысли вернулись к позднему разговору с тёткой. Тося сказала, что всё решила, но внутри, где-то глубоко, всё ещё теплился огонёк, который никак не хотел гаснуть. Огонёк надежды на Витю.
— Глупая ты, Тося, — прошептала она себе. — Сама не знаешь, чего хочешь. То гонишь, то ждёшь.
Она встала, подошла к окну. Снег почти перестал, только редкие лёгкие снежинки кружились в воздухе. Небо было серым, но где-то на востоке уже проглядывала бледная голубизна, впервые за много дней.
Тося смотрела на этот кусочек голубого неба и думала о Вите. Где он сейчас? Что делает? Может быть, тоже смотрит в окно и думает о ней? Или его голова чем-то другим занята?