Предзакатное низкое солнце било ей прямо в спину.
Катя вздыхала. Ну, надо же. Вот не любила, а замуж пошла, всю жизнь и прожили.
– Да-а, – вздохнула, – Говорят же: судьба и за печкой найдет.
– Найдет, найдет. Веруньку нашу так и нашла – прямо за печкой, – заулыбалась баба Надя, забыв, что сбилась со счета.
– В прямом смысле?
– В нем, в нем – в прямом. У нас ведь Сонин отец тогда жил. Бывали в доме его рабочие. А Вера за печкой Соню купала в корыте: клубы па-ара, Сонька в пене плещется. Вот и не увидела она, что в дом-то вошли.
А она полуголая – в рубахе да нижней юбке поверх. А он вошёл, да сел на скамью у двери, смотрит. Саша-то ёйный ...
Баба Надя замолчала, напряжно стараясь оживить в памяти потускневшее прошлое.
– Рассказывал он потом: "Сижу, шапку снял, гляжу. А она мокрой рукой со лба запястьем так волосы убирает, смеётся, а голос ла-асковый: "Не вертись ты, горе мое!" – говорит. Пучок на затылке чуть растрепался, руки ловкие оголённые. Ну, и пропал я, думаю".
Растерялась она, потом, конечно, смутилась. Испугалась даже. А он пулей выскочил. Выскочить-то выскочил, да вернулся. А дверь заперта. Напугал.
– Давайте, говорит, воду выплесну – помогу, – через дверь так...
Думал – не откроет. А она открыла вдруг. Говорит, что тоже парень уж больно понравился.
– Всю жизнь вместе прожили они, да?
– Всю жизнь. На руках она у него и померла. Мало пожила наша Веруня – в 65 ушла от болезни. Всем нам за мамку была. Соню и мальчиков вырастила. Царствие небесное...
– И правда получается – судьба за печкой нашла.
– Да-а? Что будет, то будет, того не минуешь, – вздыхала баба Надя.
Хорошо было вот так сидеть. Небо – без единого облачка. Катя закрывала глаза и представляла все, что рассказывала бабушка. Вот и жить было трудно, а любви не меньше.
– Ты не устала, ба?
– Нет, а ты мои россказни слушать не устала?
– Нет. Думаю вот. Печки нет. И где меня моя судьба найдет?
– Найде-от! Уж поверь. Судьба она и по голосу найти может, как мать мою.
– Это как?
– Так разве я не рассказывала?
– Вроде, рассказывала. Ну, забыла я. Расскажи ещё.
– Да тут, хошь книгу пиши. Ну, постоялый двор тут был раньше-то. Воон, как раз у сельсовета, – показала она совсем не туда, видела плохо, – Это ж барский дом Лаврентьевых. Ну, дом-то отдали уж, а постоялый двор ещё долго был, и после войны даже.
Вот и приехал Гриша-то с отцом на базар, торговали они, хозяйство держали. И услышал вечером – девки поют. Вот оттуда услыхал.
– Так это в этом доме было?
– Другой дом был до войны, но тут, да...
– И услышал? Далеко ведь.
– Так ведь и пели-то – не нынешним чета. А мама тогда, ох, какая голосистая была. Только не в этот день он зашел-то, а через время. Никак голос этот переливчатый забыть не мог.
Зашёл, а девки приумолкли, смотрят: чего надо-то? А он шапку в пол, так мол и так. Кто так поет? Попросил, чтоб спели еще. Девки и запели.
Да только нету того голоса, не слышит он. Девки-то попереглянулися и поняли всё. Говорят ему: "Ольга это. Да только плохо все у них. Отца, в церкви он служил, арестовали, но до этого увез он Ольгу в Сталинск – работать на стройку.
Вот тогда отец туда и поехал. А лица-то не знает, только голос да, слава Богу, имя с фамилией.
И нашел. Среди сотен нашел. Потому как стройка там шла активная.
Мамка вспоминала потом: жили в бараке без окон они там, котлованы копали. Земля твёрдая, мёрзлая, а они ямы роют в рост человека. Руки – в кровь.
И тут однажды кто-то лопату у нее сзади – хвать, забирает, значит. Оглянулася – парень молодой здоровый. Говорит:
– Я покопаю, а ты спой, а?
А не положено же. Нарушение дисциплины, какие уж песни.
– После, говорит, спою.
А он:
– Все слышали? Она мне после спеть обещала.
Ну, посмеялися. А после работы не до песен было, он ее – в управление. Там их и записали, как мужа и жену. Раньше-то ведь проще было.
– Как это? Даже, считай, и не познакомились?
– Говорю же – за голос полюбил. Он говорил, что с того момента как услышал, так и знал ее. И не побоялся ведь, что отец под арестом. Жаль...
– Чего жаль, бабуль?
– Жаль, что плохо помню его. Как будто был где-то рядом, а я мимо прошла.
– Значит, мама твоя, в принципе, счастлива была в любви. Да? Жаль только, что дети умирали, что война эта. Старшая ваша Вера – счастье за печкой нашла, Люба, ой, мамочки, – на кладбище. А Соня?
– Ох, Соня... А Софьюшке не повезло. Жалели мы ее все, говорили... а она ...
– А что она?
– Да влюбилась. А он... Развихлюй, – сказала бабушка, стряхивая какие-то невидимые крошки с подола, как будто хотела отогнать плохие воспоминания, – Развихлюй шебутной. Ровно цыган всю жизнь прожил, пустячковый мужик.
– Почему пустячковый?
– Он агрономом к нам приехал. В шляпе, важный, образованный, весёлый. А бабы, известно, весёлых мужиков любят. Он – то у одной понахлебничает, то у другой. А за Соней тогда Андрей Тихонов ходил – парень справный, серьезный, о нем худого не скажешь. Работал на ферме.
Бабушка махнула сморщенной ручкой, словно отмахивалась от лишних забот.
– А Софья влюбилась в этого агронома. Ребёночка от него родила – Ивана. А он прожил с ней года три, да и видели ... Она давай его искать – в розыск. Вернулся лет через пять, на шее у нее год посидел и опять убег...
Мы ее чуть ли не из петли вынимали. Как вспомню! И что за любовь у нее такая была сумасшедшая? А сынок его вырос – ещё больше бед. Она его защищает, кормит-поит, а он ее лупит. Мать родную. Ох, пьяница! Так и ушли друг за другом. Не смогли мы спасти нашу Сонюшку. Не было у нее счастья! – баба Надя кончиком платка утирала глаза.
– Вот видишь, баб. А ты говоришь – судьба ... Наверное, нельзя только на судьбу пенять. Надо ещё и головой думать.
– Да, надо. Но ведь и судьба — не собака, пристанет, палкой не отобьешься.
– Баб, а расскажи, почему ты замуж за деда вышла? Он же старше тебя был, с детьми уж. Тебя насильно что ли за него выдали?
– Меня-то? Ой! – махнула бабушка рукой, – Нее, кому меня насильно-то выдавать было? Мама умерла, а отец и того раньше. Вышла да и вышла. Чего рассказывать-то? Завтра уж...
Баба Надя устала, начала морить ее полупрозрачная дрёма. Пошли они в дом. Бабе Наде казалось, что как только коснется голова ее подушки, так и уснет она. Но старость – дело такое, не угадаешь, как поведет себя эта самая голова.
Как только осталась она одна в своей постели, как навалилась тикающая ходиками тишина, так и поплыли перед глазами яркие видения далёкого прошлого. Они вспыхивали в сознании зарницей – такие цветные и ясные, порой казались даже отчётливей, чем реальные.
Вот правнучка спрашивала ее о судьбе. А вся ее долгая жизнь прошла тут, в этом селе и в соседнем.
Гудела когда-то струна жизни – жить! И жить, казалось, как бегать по лужку да взлягивать от избытка сил.
Красивая она была. Да такая, что слух шел о красоте ее. Яркая, активная. Парни – в драку.
Да и случилась смертоубийственная драка из-за нее, когда Леха Привалов толкнул за кузницей Генку Афонова так, что тот убился. Мать Гены Надежду обвинила, прокляла тогда, плюнула на похоронах в ее сторону.
Ей бы уехать из села, но слегла мать. Она и раньше болела, а тут совсем слегла.
Вера тогда уж за леспромхозовца своего замуж вышла, уехала с ним.
На Надежде и Любови – младшие остались: мальчишки и Софья. Они с Любой на ферме тогда работали, разрывались меж больной матерью и детьми. Вера сама предложила забрать Софью, а вскоре и мальчишек забрала.
Люба тоже замуж засобиралась, плакала, винилась. Надежда ругала ее, отпустила. Уехала в город и Люба с мужем, а Надя осталась с больной лежачей матерью. Как будто проклятье то чужое материнское на нее, и правда, действовало.
Бывало, Вера приедет, отругает ее за то, что голову отпустила, за то, что дома сидит безвылазно возле матери, а Надежду, как подменили – ничего уж не хотела, как будто перемахнула целый возраст – из молодых да прямо в старухи.
Мама умерла, а ничего не изменилось. Надежда на мужиков и смотреть не хотела. А тут шли как-то с бабами с фермы лесом, а у дороги мальчонка чумазый стоит лет пяти, а на руках девчушку годовалую держит. Плачет мальчик, а девочка, вроде как, спит. И до того они оба зачуханы, что ясно было – блудили в лесу долго.
– Померла сестричка, – плакал мальчик.
Бабы детей схватили, да и к Наде – ее изба ближняя. Живая девочка. Только ослабла да замёрзла. Врачиху позвали, уложили детей.
Вскоре и отец их нашелся – хромой вдовец из соседней деревни.
Пришел, сел, вздыхая. Борода, черный весь, трясется, качается. Бабы на него косо смотрят, осуждающе, за пьянь приняли. А Надя смотрит на ноги его – штаны-то в клочья.
– Искали? – спрашивает.
– Два дня, – отвечает, а сам вот-вот повалится от усталости.
– А ну-ка! – подошла, за сапог взялась, а он стесняется, головой мотает, не даёт.
Она его в постель зовёт, а он просит ватник ему у двери на кухне бросить. Так и бросила. Он на ватнике этом калачом свернулся, да и уснул.
Сапоги уж со спящего стянула, одеялами закутала. Жаль его было.
А он проспал половину суток, проснулся, детей собрал, да и говорит:
– Гляжу, я на тебя, Надежда. И чего ты одна? Приходи к нам в Николаевку. Степаном Ильиным меня звать. Я мужик сговорчивый, не обижу.
И она подумала-подумала, да и пошла. Собрала узелок, поручила дом соседям, да и отправилась в село соседнее пешком. Тошно было одной куковать.
Эх, шла по хмурой погоде, по дождику, нурила голову в покорности неизбежному.
Какая уж тут любовь? Просто жаль было детей, его – такого уродливого и запущенного. Вот и пошла – и непонятно, кого жалела больше: себя или их?
Дождик размывал слезинки, она не скрываясь подвывала, шла и ревела. Но шла, не возвращалась, как будто та самая невидимая тетушка-судьба гнала ее в спину кнутом.
Как будто видела судьба, угадывала в этой плачущей несчастной девчонке – совсем другую, будущую Надежду – уверенную и счастливую бабу, хозяйку сильного дома, до девчачьей ревности влюбленную в собственного хромоногого мужа.
В этом угрюмом, страшном после двух дней брожения по лесу, мужике оказалось столько заботливости, столько тихой ласки.
Надежда вспоминала. Пришла тогда, перешагнула порог его дома и села на лавку, опустив голову, как ребенок.
Дети с печи выглядывают. А Степан подошёл – выбритый, в светлой рубахе. Крепкой рукой приобнял ее за худую спину. Она замерла от такой неожиданной нежности, напряглась, сидела не шелохнувшись в каком-то сладком смятении, ощущая тяжесть этой доброй и тёплой руки.
– Спасибо, Наденька. Век не забуду.
А весной, идя по этой же дорожке, уже пела, словно птица, от наполняющего душу счастья, от пришедшей любви, от того, что рядом он – ее муж, и оттого, что ждет она своего первенца.
И жила она с ним, как за каменной стеной. И всегда была "Наденькой".
Нет, никогда мы не угадаем расчет судьбы. Верно говорят: человеческая судьба и за ночь не раз переменится.
Что там ждёт за поворотом – поди, угадай.
***
А на следующий день в Дементьевку приехала Даша – подружка Кати. Столько разговоров! И всё про любовь.
Но казалось Кате, что это и не любовь вовсе, а что-то поверхностное. Может и права бабуля: не узнав горя, не узнаешь и радости.
Лишь через день вспомнила Катерина об обещании прабабушки – рассказать про ее замужество. Сидели на веранде за столом все: Даша, Катя и бабушка Маша – слушали бабу Надю, пили чай. Котенок Мишка свернулся калачом на руках Даши.
– Так вот сама и пошла? – вздыхала эмоциональная Даша.
– Сама-а, – махала рукой баба Надя, – Как к лешему какому в руки шла.
– И не любила ведь тогда, – уточняла Катя.
– Любовь, говорите? – баба Надя задумалась, – Так ить, тогда – нет. Жалела, просто. Бабского счастья хотела, наверное. А любовь, как награда, взяла, да и догнала. Так-то.
Девчонки примолкли, задумались. И показались им их щебетания о любви не такими уж и значительными. Они притихли, смотрели на полуслепую старушку.
А баба Надя смотрела вдаль, а может вглубь себя. В те личные дивные голубые широкие дали.
И как будто видела там их: молодую тонкую, как стебель, Наденьку и ее сильного красивого Степана.
Предзакатное низкое солнце било бабе Наде прямо в спину, и седые ее космочки, выбившиеся из-под платка, отсвечивали золотисто-розовым. Точно нимб.
***
🙏🙏🙏