– Бабуль, так баба Надя тебе мачеха, да?
– Да что ты! Окстись! Какая мачеха? Мама она мне, хоть и не родная.
– Ну-у, это ж "мачехой" называется.
– Может и называется, да только роднее мамки и нет, чем моя.
Бабушка с внучкой перебирали грибы, сидя рядом за столом.
– Слушай, а как она с дедом познакомилась? Мама с папой – в инете, ты – в стройотряде. А она? Получается, у него уж двое детей было, да и старше он ...
– Вот выведу погулять ее, и спроси. Она ведь видит плохо, а слышит и говорит хорошо. А что вдруг спрашиваешь? О любви задумалась?
– Ну-у, просто, думаю, где встречу? Вот в интернете можно, но как-то стрёмно.
– Так ведь, если судьба — так по-любому встретишься, с нет — разминешься. Бог твою половинку уж к тебе ведёт.
– Да ладно. Неужели все так предопределено?
– Не знаю, – молодая ещё бабушка Маша отерла руки о бока халата, сама ругала эту привычку, но в задумчивости опять вытирала так мокрые руки, – А если предопределено, то никуда и не денешься. Смотри, Катюха, осторожнее. Судьбу-то не испытывай.
Бабушка Маша посмотрела в окно, как будто назад – в свою судьбу. Наверное, жалела умершего в том году деда. Она была, в общем, современной бабушкой, владела компьютерными технологиями, понимала, о чем говорит внучка.
Так меняется всё скоротечно в жизни. Вроде, лучше становится, а за детей и внуков все равно страшно.
Сюда, в село Дементьевку к матери, Мария приехала год назад. Мать ее, баба Надя, совсем стала стара, плохо видела, ходила с палочкой. Вот и приехала Мария, чтоб жить с матерью. А заодно и атмосферу сменить – дома все напоминало о муже.
А ещё уж больно места тут были хорошие. Лес, речка, простор. Сюда к бабушкам привезли и Катю. Каникулы, сезон грибной, речка, подружка Дашка. Правда, Дашка еще не приехала, и Катерина откровенно скучала.
Сегодня вернулись они из грибного похода, набрали лисичек, нашли с десяток крупных белых. Перебирали. Настроение было самым благодушным. Тихо урчал радиоприемник, тикали ходики, под оконной занавеской билась усталая муха, ища дорогу.
Бабушка Надя дремала в своей комнате.
Они перебирали грибы и болтали "за жизнь".
– Ой, ты знаешь, чё вспомнила. Насмешу тебя сейчас. Тетя Люба ведь в могиле мужа своего нашла. Да вот всю жизнь и прожили вместе. Дружно жили, – вспомнила Мария.
– Как это – в могиле? – глаза Кати, и без того большие, сделались ещё больше.
– Так. Шла по кладбищу от своих, смотрит – яма свежая. Хоронить, значит, кого-то собрались, приготовили. Она было прошла, да вот оглянулась. А там – кепка. А страшно стало, вокруг никого... Идёт к могиле-то, еле дышит? Видит – парень сидит на корточках, спиной к стене прислонился, голову опустил. Не то жив, не то нет.
– Ого, я б убежала сразу. Кошмар!
– От судьбы не убежишь. Да и лопата перед ним. Она поближе-то подошла, а могила возьми и обвались – земля поехала, да прямо на него. Чуть не треть ямы завалило. Она-то отпрыгнула, успела. А его землёй посыпало, он вскочил, за лопату схватился, глянул сердито, начал поправлять.
А она тогда уж испугалась, что ругаться станет, скорее – дёру. Да только у ворот стыдно стало – всю работу ему испортила, а прощения не попросила. Села на скамейку у церкви, стала дожидаться.
Так и дождалась. Всю жизнь вместе. Он потом, дядя Коля-то, когда ругался на нее, всегда добавлял: "Эта и из могилы достанет!"
– Да уж... Но не хотела б я за могильщика -то замуж, – дёрнула плечами Катя.
– Да что ты, какой он могильщик! Дядьке своему могилу копал. А со смены ночной был. А землю-то ворочать – дело нелегкое. Присел отдохнуть, да и задремал. Раньше-то ведь сами копали родственникам.
– Да уж. Бывает же!
– А ты поговори с бабой Надей, Кать. Четыре ведь их сестры: Вера, Надежда, Любовь и Софья, да два брата. И у каждого – своя история. Мать их, бабка моя Оля – певунья знатная была. Отец ее регентом церковного хора служил. Не смотри, что не помнит баба Надя, чё вчера было. Прошлое помнит она хорошо.
Бабушка Мария встала из-за стола, начала убирать. Грибы они перебрали, она начала хлопотать по кухне. Попросила ее копнуть картошки, сбегать в огород.
Катя подхватила Мишку –пушистого серого котенка, похожего на медвежонка, и с ним вышла во двор. Раскинувшееся среди лесного приволья село стояло на холме. Под холмом блестела река.
День обещал быть жарким, над картошкой в огороде входило какое-то сизое зарево. Катя подхватила в сарае ведро и лопату, отправилась на огород – копнуть картошки и овощей. Теплая земля податливо, влажно проседала под ногами. Тепло от простейшей работы, давно не испытанное, ровно растекалось по мышцам.
Так хорошо было тут! Здорово было встать рано, когда разбудила бабушка, сходить в сырой ещё прохладный лес. А теперь вот даже копать эту свежую, влажную картошку, поддевать лопатой и вырывать длиннющую морковину – отчего-то было приятно.
А скоро приедет Дашка, и наболтаются они досыта.
После летних встреч какое-то время всегда переписывались они с Дашей активно, но потом переписка вяла, угасала. Забирали, затягивали дела школьные, заботы близкие, более важные. Поэтому летом им всегда было о чем поговорить.
А о чем можно говорить без конца в шестнадцать лет? Конечно, о любви.
О ней и говорили больше всего. Правда, Кате рассказывать ещё особо было нечего – так, были симпатии, были дружеские отношения, была и несбывшаяся любовь... Но все это были пока лишь, по большей части, девичьи грёзы.
А вот Даше есть, что рассказать. Это факт. Она рассталась с парнем недавно, ходили год. И даже чуть было не случилось меж ними главное!
А может и случилось ... Ох!
Катя ждала Дашу очень.
Бабу Надю вывели в тенёк ближе к вечеру, чтоб не по жаре. Усадили на широкую скамью, на мягкое покрывало.
Она аккуратно поставила свою трость, уложила руки на подол, щурилась, улыбалась им – радовалась прогулке.
– Баб Надь, хорошо да?
– Хорошо-о! – кивала бабушка.
Она была в белом платочке, фланелевой халате и вязаной кофте, несмотря на теплый вечер – старые косточки требовали одежд.
– Баб, вас же шестеро было у мамы, да?
– Бо-ольше..., – протянула баба Надя, – Это выжило шестеро, а так-то больше. Мальчишки-то помирали все. Чего с ними не так было? Непонятно, – она качнула головой, – Вот только Петя с Васей и выжили. Двойни они.
– Как помирали?
– Так ить... По-разному. Которые сразу, а которые пожили, а уж потом ... Мамка-то ведь в по́дполе рожала. Вынесет, а уж мертвый. Отец возьмёт, унесет, схоронит.
Говорила баба Надя об этом спокойно, как об обыденности. То ли давно пережила, то ли, и правда, было это заурядным событием.
– Что? Как это – рожала в по́дполе?
– А где? Тогда ведь роддомов не было. Все дома рожали. А она от детей пряталась. Куда нас девать-то было? Постелила там себе место, да там и рожала.
– И что? Умирали дети?
– Мальчики. Несколько мальчиков померли. И вот, что интересно – у Пети тоже так потом. Два мальчика умерли у него. Хоть и в роддоме уж.
– А потом?
– Так ведь что потом? Отцу-то ясно – сына хотелось. Скольких схоронил. Но Любу после меня родили. А потом вот вынесла из подпола мама двоих мальчиков. Он схватил их всех, да в город повез, в больницу. Это уж после войны было-то. Вера тогда уж большенькая была, лет девять. Так с Любашкой да со мной осталась.
Отец тоже долго не возвращался. Где уж был – не знаю. Только выходили они мальчишек, привезли.
– А Софья?
– А Софья поздно уж родилась. Мы большие все были. Случайная она.
– Не хотели уже? Поздняя беременность?
– Так... Ох! – баба Надя махнула рукой, – У матери – случайная. Отец-то ведь вернулся с фронта раненый. Помер в 50-м. Одна она с нами осталась. Вот и подвернулся какой-то с леспромхоза. Леспромхоз тут развернули большой, бараков понастроили. А люд ведь разный понаехал, мужичье. И худой, и ладный. Мать нас всё прятала тогда, девки же, одних никуда не пускала. Материн-то ухажёр бригадиром там был. Помогал ей. От него и родила она нашу Соню. Но он хороший мужик, хоть и не женился, но помогал, с Соней знался. Думаю, женатым он был, вот и...
Бабушка замолчала, задумалась. Говорить она уставала.
– Да уж... , – вздохнула Катя, – Послушаешь тебя, так и страшно.
– Хм, – усмехнулся баба Надя, – А чего страшно-то?
– Ой, так жили... Рожали в подполе, война, голод, мужики эти ...
– Так ведь, не узнав горя, не узнаешь и радости.
– Да ну! Не хочу горя! Хочу нормально жить. Сейчас всё по-другому, ба... Нету уже такого. Вот только... Вот только сложно всё. У вас проще было, песни там пели, гуляли деревнями, влюблялись. А сейчас только в инете с парнем и познакомишься.
– Где?
– Ну, в интернете. Как мама с папой. Они ж в интернете познакомились.
– Да-а, – протянула баба Надя. Про интернет она понимала плохо, – А как это там они познакомились?
– По переписке. Пишешь, общаешься... Ну и, встречаешься потом.
– Переписка – это плохо, – выдала баба Надя.
– Почему?
– Так ведь Лена вон, тетка твоя, Витьку своему четыре года писала. Он три года в морфлоте служил. А потом, мол, работаю... Лапшу на уши вешал, а она и верила. А потом – хвать! А у него уж жена и дочка там. А клялся- божился, что вернётся за ней.
– И зачем он это делал?
– Вот и спроси. Запасной ее держал, видать, – баба Надя хмурилась, – Так она потом ещё пять лет белугой выла, пока Пашу своего не встретила.
– А Пашу как встретила?
– Пашу-то? Да вспомнить надо... А... С Кривого рога ведь он, шахтер. В гости к дядьке приехал. А она тогда в магазине у нас работала. Он-то огромный, ручищи - во! А она тогда, охохонюшки, ху-уденькая, малю-усенькая. Все по Витьку своему сохла.
– Ну, и что? И забрал?
– Забрал. Заходит такой – брюки светлые, тениска модная со шнурками коричневыми: "Здрасьте! А я Вашу Алёнушку увезу".
А я на нее смотрю: нету у нее любви-то, просто как в омут с головой бросается. А зачем? Чтоб Витю своего забыть? Да-а. Говорю ей: "Ведь от себя не убежишь, Лена!", а она "Что будет, то будет. А будет то, что Бог даст".
Так и уехала с ним. И полюбила ведь. И как хорошо жили всю жизнь они, сыновей вырастили. Жаль вот умер он... Сколько лет-то уж? – баба Надя начала считать на пальцах.
Предзакатное низкое солнце било ей прямо в спину ...
***