— К часу чтобы всё сверкало, — сказал Дима, не отрываясь от телефона. — Мама не любит, когда на плите разводы.
Я стояла в дверях кухни в халате, с кофе, который ещё не успела допить.
— Дима, — говорю, — твоя мама приедет в час. Сейчас восемь утра. Это пять часов.
— Ну вот и хорошо. Успеешь щи сварить. И пироги, она намекала на прошлой неделе. Помнишь, в воскресенье звонила?
— Помню, — говорю. — Она тогда ещё сказала, что у меня пироги «ватные». При тебе сказала.
— Ну, она просто требовательная. Это же хорошее качество. Значит, будешь стараться.
Он сладко потянулся и пошёл в душ.
Я смотрела ему в спину и думала: вот человек. Живой. Тридцать восемь лет. С руками, которые за три года ни разу не подняли тряпку. Зато прекрасно умеют держать пульт и проверять пальцем карнизы.
Я взяла тряпку. Начала.
Зинаида Павловна появлялась раз в месяц, как плановая проверка. Только проверка хотя бы предупреждает за неделю. Зинаида Павловна звонила в четверг и говорила: «В воскресенье буду. Не суетитесь.» А потом в субботу вечером уточняла: «Лосось есть? Дима худой, ему надо лосось.»
Дима весил девяносто два килограмма. Я каждый раз молча смотрела на эту цифру на весах в ванной и пыталась понять, где именно она видит худобу. Может, в районе щиколоток.
Я драила кафель зубной щёткой — это не преувеличение, я реально это делала, потому что однажды Зинаида Павловна провела пальцем по затирке между плитками и сказала: «Оля, вот здесь.» Просто «вот здесь» — и посмотрела таким взглядом, как будто я попросила её денег в долг.
В половине одиннадцатого позвонила она сама.
— Оленька, — говорит голосом человека, который делает одолжение, — лосось взяла?
— Зинаида Павловна, у нас пироги и щи.
— Щи, — повторяет она с такой паузой, как будто ей сообщили что-то неприличное. — Ну щи так щи. Дима любит, когда жирные. Ты жирные варишь?
— Варю.
— В прошлый раз жидковатые были.
— В прошлый раз вы приехали на сорок минут раньше. Они не успели.
Пауза стала длиннее.
— Оля, ну зачем ты так.
— До встречи, Зинаида Павловна, — говорю. — Будут жирные.
Положила трубку. Посмотрела на кафель, который только что отдраила зубной щёткой. Взяла щётку снова. Продолжила.
Работаю учителем математики, между прочим. Логарифмы объясняю. Два языка. Но это как-то не так важно, как затирка между плитками.
— Оль, — кричит Дима из комнаты, — ты пол на кухне вымыла?
— Мою.
— А щи?
— Стоят.
— А пироги?
— В духовке.
— Хорошо. Слушай, мама ещё спросила насчёт блинчиков с мясом. Ты умеешь же?
Я промолчала. Умею. Но спрашивать меня об этом в половине двенадцатого, когда у меня одновременно пироги, щи и вымытый пол — это примерно как спросить хирурга во время операции: «А ты потом посуду помоешь?»
— Дима, — говорю, — приди сюда.
Он пришёл. Встал в дверях. Посмотрел с видом человека, который принимает готовый объект.
— Чисто уже, — говорит. — Нормально.
— Дима, ты только что похвалил меня, как собаку.
— Оль, ну ты чего. — Он огляделся, явно пытаясь понять, что именно от него требуется. Потом взял со стола тряпку. Демонстративно вытер краешек столешницы. Один раз. Положил тряпку обратно. — Ну вот, я же помогаю.
Я смотрела на него секунды три.
— Дима.
— Что?
— Ты вытер три сантиметра стола.
— Ну начинается. Всё не так, всё не эдак. Мама едет, а ты скандал устраиваешь.
— Три года, — говорю спокойно. — Три года я работаю по найму в собственной квартире. Бесплатно. Без выходных. С ежемесячной проверкой. Дима, у меня даже испытательный срок не закончился — она до сих пор находит замечания.
— Она просто требовательная.
— Ты это уже говорил.
— Ну и что.
— Ничего, — говорю. — Уйди с кухни.
Он ушёл. Я домыла пол.
Без четверти двенадцать пироги были готовы. Щи настоялись. Блинчики лежали горкой. Полы блестели. Карнизы вытерты. Зеркало в прихожей — без единого пятна.
Дима вышел, прошёлся. Карниз потрогал пальцем — осмотрительно, привычно.
— Нормально, — говорит. — Только вот на холодильнике...
— Дима.
Он повернулся.
Я стояла посреди кухни в уличной одежде. С сумкой. Ключи держала в руке.
— Ты куда? — говорит.
— Не в магазин.
— Оля, мама через час.
— Я знаю.
— Щи же готовы.
— Готовы.
— Пироги...
— Тоже. Всё готово, Дима. Всё блестит. Карниз чистый. Принимай маму — у вас будет всё, что нужно. Кроме меня.
Он сел на диван. Автоматически, как будто ноги сами нашли дорогу.
— Оля, подожди. — Встал снова. Потоптался. Огляделся — как будто искал, что бы такое сделать, чтобы засчиталось. Взял пульт. Положил пульт. — Ну хочешь, я тоже что-нибудь... вот, могу карниз ещё раз протереть.
— Дима.
— Что.
— Карниз не надо.
В домофон позвонили.
— Такси, — говорю.
— Оля. Подожди. Ну куда ты. Это же... это же просто уборка.
Я посмотрела на него. На диван. На карниз. На пироги в духовне, которые золотились через стекло.
— Именно, — говорю. — Просто уборка. Которую три года делала только я. Приятного обеда.
Я вышла из подъезда. Утро было холодное, пахло весной и мокрым асфальтом. Села в машину. Сказала адрес — подруга жила на другом конце города, и сумки с запасом вещей мне хватало дней на десять, а там видно будет.
Телефон зазвонил сразу. Потом ещё раз. Потом посыпались сообщения: «мама уже едет», «Оля ну ты серьёзно», «щи на маленьком огне или выключить», «Оля», «ОЛЯ».
Я написала: «Щи выключи». И убрала телефон.
За окном ехал город — лужи, голуби, бабка с хозяйственной сумкой, всё как всегда.
Через минуту телефон снова завибрировал. Но не от Димы.
От Зинаиды Павловны.
Я уставилась в экран.
«Оленька, я подъезжала и видела тебя от угла. С сумкой. Хочу сказать кое-что. Я сорок лет назад должна была сделать то же самое. Стояла в прихожей, пальто надела, а потом разулась и пошла варить ужин. До сих пор не знаю зачем. Ты умнее меня оказалась. Пироги заберу, не пропадать же добру.»
Я перечитала три раза.
Потом засмеялась — неожиданно для себя, громко, так что водитель покосился в зеркало.
— Всё хорошо? — говорит.
— Всё хорошо, — говорю.
И поняла, что впервые за три года сказала это и не соврала.
Пироги она заберёт. Ну конечно. Не ватные же.