Они стояли перед светом, и этот свет не грел.
Ледяной, голубоватый, он пульсировал в такт чему-то древнему и страшному — будто огромное сердце билось где-то глубоко под землёй, и каждый удар отдавался холодом в позвоночнике.
«Так вот каково это — быть во тьме тысячи лет», — подумала она и сразу захотела отогнать эту мысль. Слишком страшно.
В центре кокона парила Настасья.
Её длинные русые волосы струились вокруг, будто водоросли в подводном течении. Лицо — бледное, прозрачное, почти неживое — было повёрнуто в сторону. Глаза закрыты. Губы сомкнуты. И вокруг шеи — тонкая чёрная нить, пульсирующая, как пуповина, как щупальце, как змея, пьющая жизнь из своей жертвы.
— Мама... — выдохнул Джонс.
Голос его прозвучал так тихо, так по-детски, что у Леры сжалось сердце. Она смотрела на брата и видела то, чего никогда не замечала раньше: под всей его высокомерной бронёй, под холодом и тьмой — там, в самой глубине — жил маленький мальчик, который тысячи лет ждал, что его обнимет мама.
Он сделал шаг, и тьма зашевелилась.
Она выползала отовсюду — из стен, из пола, из самого воздуха. Чёрная, маслянистая, она не просто двигалась — она дышала. У неё был запах: сырая земля, тлен, что-то древнее, что никогда не видело солнца.
А потом из темноты раздался голос.
Сладкий, тягучий, как мёд с ядом. Он проникал в самое нутро, сворачивался клубком в груди и нашёптывал, нашёптывал, нашёптывал...
— Джонс... Джонс, мальчик мой... — голос Амелфы струился, обволакивал. — Ты же знаешь, что она тебе не нужна. Твоя мать. Она бросила тебя. Выбрала тьму, вместо того чтобы бороться. Тысячи лет она спала в объятиях Вия, а ты ждал. Ждал и верил. Глупый мальчик.
— Хватит, — прошипел Джонс, но голос дрогнул.
— Она даже не знает, что ты существуешь, — продолжала Амелфа. — Ты для неё никто. Пустое место. Сон, который она никогда не видела. А эта... — тьма качнулась в сторону Леры, — эта девчонка. Она думает, что она тебе сестра? Свет и тьма не могут быть вместе. Это закон. Вы всегда теряете друг друга. Яглая и Колояр потеряли. Тысячи лет одиночества. И ты потеряешь. Всех.
— Я сказал — хватит! — Джонс выбросил руку вперёд, и тьма ударила в пустоту, но Амелфа лишь рассмеялась — тихо, жутко.
— Ты злишься. Это хорошо. Злость питает тьму. А ну же, покажи ей, кто ты на самом деле. Покажи сестре, какое ты чудовище. Она испугается. Она убежит. Как все.
Лера шагнула ближе и сжала руку Джонса.
— Не слушай её, — шепнула она. — Это ложь.
— Ложь? — голос Амелфа стал выше, пронзительнее. — Это правда, девочка. Ты сама боишься его тьмы. Боишься, что однажды он не сдержится. И что ты тогда будешь делать? Убивать собственного брата?
— Нет, — твёрдо сказала Лера. — Я буду рядом. Всегда.
Амелфа зашипела. Тьма вокруг задрожала, пошла рябью.
— Глупая девчонка. Ты даже не представляешь, что вас ждёт. Вий уже идёт. Он чувствует вас. Он сожрёт ваши души и выплюнет в пустоту. А я буду смотреть.
— Смотри, — Лера посмотрела прямо в чёрную мглу, где угадывался чей-то призрачный силуэт. — Мы не боимся тебя.
— Ещё как боитесь, — усмехнулась Амелфа. — Но это ничего. Страх делает вас вкуснее.
И тьма схлынула, оставив после себя только холод и тишину.
Калуга-Соловьёвка.
Ирина сидела на крыльце и смотрела на звёзды.
Вещи были собраны. Кот Васька сидел в переноске и возмущённо мяукал — он не понимал, зачем его тащат в какую-то непонятную даль. Алёна с Макаром ждали за калиткой. Дедушка Лежко уже курил трубку и поглядывал на небо — проверял, скоро ли можно будет открыть переход.
Но Ирина словно не была готова, её не покидало ощущение волнения.
Она держала в руках письмо от Леры — уже зачитанное до дыр, до просветов на сгибах. Строчки, которые она знала наизусть: «Я вернусь на каникулы и не одна».
— Кого же ты привезёшь, доченька? — прошептала Ирина. — Друга? А может... может, ты нашла кого-то? Хорошего человека? Чтобы вместе, чтобы не одна... Хотя, там простых людей точно нет.
Она не договорила. Просто прижала письмо к груди — туда, где билось сердце — и закрыла глаза. И в этот момент, сама, не зная, как, она позвала.
Не словами. Не мыслями. Тем, что глубже — материнским нутром, той частью души, которая связана с ребёнком неразрывной нитью.
«Держись, моя девочка. Я с тобой. Всегда. Что бы ни случилось — я с тобой. Мама рядом Лера».
Тёплая волна прошла сквозь неё. Ирина даже не поняла, что это было — просто стало спокойнее. Будто кто-то ответил.
Она открыла глаза, улыбнулась и встала.
— Поехали, — сказала она коту. — Будем смотреть, как там моя девочка устроилась. Не боись, я если надо, за тебя, Визарду уши надеру.
Кот возмущённо мяукнул, но скорее по рефлексу, чем от настоящего возмущения.
Плато Мань-Пупунёр.
Марфа всё ещё стояла на краю обрыва.
Ветер трепал её волосы, бросал в лицо холодные брызги откуда-то снизу — там, в темноте, шумела горная река. Марфа смотрела на звёзды и не могла уйти. Она не понимала, почему ноги не несут её обратно в лагерь, к костру, к людям. Там было тепло, там были свои — Василиса, Саша, Борислав. Там можно было спрятаться от этой разъедающей тревоги.
Но она стояла здесь.
Потому что здесь, на краю обрыва, ей казалось, что она ближе к нему. К Джонсу.
— Глупая, — шепнула она себе. — Он сейчас и не думает обо мне, им бы самим не пропасть, в такую тьму шагнули. Потом, когда всё будет хорошо, я признаюсь ему, что люблю. И будь что будет.
Но сердце не слушалось.
Она закрыла глаза — и вдруг увидела его. Так ясно, будто стояла рядом. Джонс задыхался. Его душила тьма, чёрные щупальца сдавливали грудь, и он не мог дышать. А рядом с ним — Лера. И им двоим было плохо.
— Нет! — Марфа рванулась вперёд — и чуть не сорвалась с обрыва. Камень покатился вниз, долго стуча о скалы.
Она отшатнулась, прижала руки к груди.
— Джонс... — выдохнула она. — Ты там... ты живой? Пожалуйста... прошу тебя, держись! Я люблю тебя, Джонс! — крикнула она с таким отчаяньем, так громко, что вокруг всей горы загудели камни. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!
Она не знала, как молиться. Её не учили. Мавки не молятся, они же нечисть. Но она просто говорила — ветру, ночи, звёздам.
— Я не знаю, слышит ли меня кто-нибудь. Но если слышите... помогите ему. Я ничего не прошу для себя. Только пусть он живёт. Пусть вернётся. Я его люблю. Очень. Так, как только мавки умеют — раз и навсегда. Пожалуйста...
Ветер переменился.
Марфа открыла глаза — и увидела, как внизу, у подножия скал, засветился туман. Серебристый, густой, он поднимался из расщелины и медленно тек к ней. А вместе с ним — пришло тепло. Оно коснулось её лица, и Марфа вдруг поняла: её услышали.
Сердце Мрака.
Лера почувствовала это первой.
Тепло пришло откуда-то издалека — тонкое, но такое родное, что слёзы брызнули из глаз. Мама. Мама думала о ней. Мама верила. Мама позвала.
И свет, который Лера тянула к Настасье, вдруг стал ярче. Сильнее. Он больше не был просто ниточкой — он превратился в луч. Мягкий, аккуратный, но такой яркий, что тьма вокруг зашипела.
— Джонс! — крикнула Лера. — Я чувствую маму! Она со мной! Держись!
А потом Джонс вздрогнул.
Что-то кольнуло в груди. Не больно — странно, незнакомо. Тепло. Он никогда не чувствовал такого тепла. Оно разливалось внутри, будто кто-то зажёг свечу там, где всегда было темно.
И вместе с теплом пришло имя.
Марфа.
Он не знал, откуда. Не понимал, как. Просто вдруг увидел — ясно, будто наяву — её лицо. Тихая мавка, которая всегда прятала глаза, когда он проходил мимо. Которая краснела, если он случайно на неё смотрел. Которая, оказывается, всё это время была рядом. Их разговор в библиотеке, касание рук, её тёплый чай и ненавязчивая забота.
— Марфа... — выдохнул он.
Щупальца, сжимавшие его грудь, дрогнули.
Тьма вокруг зашипела — зло, разочарованно. Амелфа, всё это время наблюдавшая из тени, подалась вперёд.
— Не может быть, — прошипела она. — Она всего лишь мавка. Ничтожество. Её чувства ничего не значат.
— Ошибаешься, — прошептал Джонс, и в его голосе впервые за всё время не было холода. — Она... она верит в меня.
Амелфа закричала — зло, пронзительно. Её кормили страхи, ею двигало одиночество. А здесь, в самом сердце мрака, вдруг запахло любовью. Чистой, как горный ручей. Настоящей. Той, что сильнее любой тьмы.
— Она слышит! — закричала Лера. — Джонс, говори с матерью! ГОВОРИ!
Джонс шагнул к кокону. Щупальца всё ещё сдавливали его, но он шёл — медленно, через боль, через хрип.
— Мама... — Голос срывался. — Мама, это я. Твой сын. Джонс. Отец назвал меня в честь бессмертия — потому что ты подарила мне жизнь. Потому что ты хотела, чтобы я жил. Ты отдала себя, чтобы я появился на свет. Ты не знала меня. Я не знал тебя. Но я всё время... всё время чувствовал пустоту. Место, где должна быть ты. Я не понимал, что это. Думал, так и надо. Что все так живут — с дырой внутри.
Он всхлипнул. Слёзы текли по лицу — горячие, живые.
— Но это не так, мама. Я узнал. Когда появилась Лера — я вдруг понял, что значит иметь родных. Что значит, когда за тебя переживают. Когда ты кому-то нужен не потому, что ты сильный или полезный, а просто... просто потому, что ты есть. И я подумал: а как бы было, если бы ты была рядом? Если бы я мог прийти к тебе, обнять, рассказать, что у меня случилось? Если бы ты гладила меня по голове и говорила, что всё будет хорошо?
— Замолчи! — закричала Амелфа. — Ты не имеешь права! ОНА МОЯ!
— Нет, — твёрдо сказал Джонс. — Она моя мать.
Он прижался лбом к ледяной поверхности кокона.
— Проснись, мама. Пожалуйста, проснись.
И тишина взорвалась.
Сначала Лера увидела, как дрогнули ресницы Настасьи. Чуть-чуть — едва заметно. Будто сквозь тысячелетний сон пробивалось что-то живое. Потом дрогнули пальцы. Они сжались в кулак — медленно, с усилием, будто каждая мышца отвыкла слушаться.
А потом Настасья услышала.
Это нельзя было объяснить словами. Тьма вокруг неё вдруг стала тоньше, прозрачнее. И сквозь неё, сквозь века молчания, сквозь ледяной плен пробился голос.
Голос её сына.
Она не знала его. Никогда не слышала. Но узнала сразу — сердцем, душой, каждой клеточкой тела, которое тысячи лет ждало.
«Мой мальчик... Колояр смог, он уберёг наше дитя».
Мысль пришла откуда-то из глубины. Настасья ещё не открыла глаз, ещё не вернулась — но уже потянулась навстречу. Сквозь тьму, сквозь боль, сквозь ледяные оковы.
«Мой маленький... мой родной... ты пришёл... ты всё-таки пришёл за мной...»
Чёрная нить вокруг шеи запульсировала — быстро, зло. Вий не хотел отпускать. Амелфа билась в ярости, но они вдвоём — мать и сын — были сильнее.
— Нет, — прошептала Лера.
Она направила весь свет, что у неё был — свет мамы, свет друзей, свет собственной любви к семье — прямо в эту нить.
— Отпусти её! — крикнула она. — Она не твоя! Она мать! Она жена! Она — живая! Мы не сдадимся!
И тьма закричала.
Это был нечеловеческий вопль — древний, яростный, полный голода и злобы. Вий и Амелфа не хотели отпускать. Они привыкли владеть. Они считали Настасью своей навеки.
Но напротив них стояли двое.
Свет и тьма.
Брат и сестра.
Кровь от крови.
Их сила, сплетённая воедино, оказалась сильнее.
Настасья открыла глаза. Они смотрели друг на друга сквозь лёд.
Глаза Настасьи — синие, как глубокое озеро — медленно фокусировались. Тысячи лет она видела только тьму. Тысячи лет ей снились только кошмары. И вдруг — свет.
Не тот, что жжёт. Тот, что греет.
И лицо.
Молодое, красивое, с тёмными волосами и глазами, в которых плескалась тьма — но не злая, не голодная. Родная. Такая родная, что сердце зашлось.
«Сын...» — одними губами сказала Настасья.
Она не слышала своего голоса. Он умер где-то там, в веках. Но Джонс прочитал по губам.
— Мама... — выдохнул он. — Мамочка...
Ледяной кокон пошёл трещинами.
Сначала мелкими, едва заметными. Потом всё глубже, всё длиннее. Тьма вокруг билась в агонии, но уже не могла удержать то, что решило уйти.
Кокон раскололся.
Настасья упала в руки сына.
Она была лёгкой. Страшно лёгкой — будто внутри не осталось ничего, кроме воспоминаний. И холодной — даже Джонс, привыкший к своей внутренней стуже, почувствовал этот могильный холод.
Но она дышала.
— Мама, — шептал он, прижимая её к себе. — Мама, я здесь. Я держу тебя. Всё будет хорошо. Я не отдам тебя больше никому. Никогда. Там папа, папа ждёт, он столько веков искал, и вот мы тут, мам, тут.
Настасья подняла руку — медленно, с огромным трудом — и коснулась его лица.
Пальцы были ледяными. Но прикосновение — самым тёплым на свете.
— Сын... — прошептала она. Голос вернулся — хриплый, слабый, но живой. — Мой сын... ты живой... ты настоящий...
— Настоящий, — Джонс улыбался сквозь слёзы. — Я настоящий. И я здесь. Мы оба здесь.
Он повернулся к Лере, которая стояла рядом и смотрела на них, не вытирая слёз.
— Это Лера, — сказал он. — Моя сестра. Твоя племянница. Она помогла мне найти тебя.
Настасья перевела взгляд на Леру. В её глазах стояло удивление — и благодарность.
— Девочка... — прошептала она. — Спасибо... спасибо тебе...
— Тётя Настасья, — Лера всхлипнула и улыбнулась. — Я так рада, что вы проснулись. Джонс столько лет вас ждал. Мы все ждали. Особенно ваш муж, Колояр.
Настасья хотела что-то ответить, но вдруг её лицо исказила боль.
— Он идёт... — выдохнула она. — Вий... он не отпустит... он...
— Пусть только попробует, — Джонс прижал мать к себе крепче. — Мы уходим. Сейчас же.
Он посмотрел на Леру.
— Ты как? Сможешь открыть портал обратно?
— Смогу, — Лера кивнула. — Но нам надо быстро. Я чувствую — здесь всё рушится.
Из темноты донёсся полный ярости голос Амелфы:
— Вы пожалеете! Я уничтожу ваш проклятый род! Сотру с лица вселенной! Никто не смеет забирать моё! НИКТО!
Портал открылся — неровный, дрожащий, но живой.
— Пошли! — крикнула Лера.
Они шагнули в свет.
Автор: Ксения Фир.
Дорогие мои, родные, мы близимся к финалу нашей истории, но главная битва ещё впереди!!! Запаситесь вкусностями, так как этот финал будет "ВАУ".
Мы встретим старых героев в новом амплуа!!!
Всех люблю, Ваш автор Ксения Фир.
Предыдущая глава:
Следующая глава: