В первой части мы оставили марш Радецкого в миг его триумфа — победным шествием по улицам Вены, школьным учебникам и кофейням. Но между тем маршем, который слышали современники Штрауса-старшего, и тем, который мы хлопаем сегодня в новогоднюю ночь, — дистанция огромного размера. И дело не только в сменившихся эпохах.
1. Марш, каким его задумали
Чтобы понять, как именно изменился марш, нужно вслушаться в него заново. Не хлопая, а именно вслушаться.
Оригинальная версия Иоганна Штрауса-старшего создавалась для военного оркестра. А это значит — для духовых инструментов, для четкого, почти механического ритма, для маршировки в прямом смысле слова. Темп должен был быть ровным, чтобы солдаты могли держать шаг. Никакой свободы, никакой «раскачки» — только дисциплина.
В XIX веке марш исполняли именно так. И в этом не было ничего удивительного: он был частью армейского быта, таким же, как мундир или амуниция. Его функция — организовать движение сотен людей в едином ритме.
Издан марш был для фортепиано, и практически всегда его аранжировали для нужного состава (как и вальсы, это обычная практика того времени — хиты издавались в переложении для домашнего музицирования).
Поэтому аранжировок всегда существовало множество — для духового оркестра, для фортепиано в две и четыре руки, для скрипки с аккомпанементом, для самых разных ансамблей. В этом смысле марш Радецкого ничем не отличался от сотен других популярных пьес: он жил своей жизнью в бесчисленных обработках, и никого это не смущало.
2. Рождение ритуала в тени свастики (1939–1945)
Идея регулярного концерта из музыки Штраусов возникла не в безоблачном мире, а в самый мрачный период истории Австрии — сразу после аншлюса (присоединения к нацистской Германии) и в начале Второй мировой войны.
Первый концерт состоялся 31 декабря 1939 года под названием «Особый концерт» (Außerordentliches Konzert). Его целью было поднятие духа населения и солдат вермахта, демонстрация культурного превосходства «Великой Германии». Выручка от первого концерта пошла в фонд нацистской партии «Зимняя помощь» (Winterhilfswerk), который финансировал нужды армии. В зале сидели высокопоставленные чиновники рейха.
Отцом-основателем традиции стал дирижёр Клеменс Краус. Человек сложной судьбы: он искренне любил венскую музыку, но при этом ставил оперы для Гитлера и пытался лавировать между искусством и политикой. Именно Краус придумал формат, который дожил до наших дней: программа только из произведений семьи Штраусов (Иоганна I, Иоганна II, Йозефа и Эдуарда) и никаких «посторонних» композиторов. В годы войны (1940–1944) эти концерты стали музыкальным тылом, отвлекая людей от бомбёжек и сводок с фронта.
В этой новой, военной реальности потребовался и новый марш Радецкого — более жёсткий, более монументальный, более соответствующий духу времени.
3. Аранжировщик со свастикой. Леопольд Венингер и его версия
В нацистской Германии музыкальное наследие активно перерабатывалось под нужды пропаганды. Марш Радецкого, как один из главных военных маршей немецкоязычного мира, не избежал этой участи.
Аранжировку для нового режима сделал композитор Леопольд Венингер (Leopold Weninger, 1879–1940) — фигура сегодня почти забытая, но в 1930‑е годы весьма влиятельная. Венингер занимал пост руководителя окружного музыкального управления НСДАП в Лейпциге (Kreismusikstelle Leipzig). Он был не просто попутчиком, а активным проводником идеологии в музыке. Его специализацией были обработки военных маршей: он придавал им то самое «правильное» звучание — монументальное, милитаристское, лишённое венской игривости.
И вот в середине 1930‑х годов Венингер взялся за марш Радецкого. Он создал новую аранжировку, которая должна была стать эталонной для нацистских военных оркестров. И она действительно стала эталонной — но не только для рейха.
4. Анатомия преступления. Сравнение двух версий
В 2019 году немецкий дирижёр Элиас Ковальски (Elias Kowalski) из города Кирхентеллинсфурт специально восстановил оригинальную версию марша 1848 года для ежегодного концерта своего оркестра. В интервью немецкой прессе он подробно объяснил, чем версия Венингера отличается от штраусовского оригинала.
Что же сделал Венингер?
Во-первых, он радикально утяжелил звучание: добавил дополнительные медные группы, сделал фактуру массивной и плотной. Особенно он усилил партию малого барабана — тот самый навязчивый стук, который сегодня кажется нам неотъемлемой частью марша, появился именно у Венингера. Барабан стал не аккомпанементом, а главным двигателем ритма, механическим, давящим, не знающим пощады.
Во-вторых, вырезал большинство украшений. Мелодия стала прямой, «железобетонной», лишённой игривости. Она звучит как приказ, а не как приглашение к танцу.
В оригинале трио (средняя часть) — это лирический центр марша, та самая «старая Австрия, которая любила и жила», с народными интонациями, в том числе славянскими. Венингер изменил трио мелодически: убрал характерные интонационные изгибы, «выпрямил» его, сделал более маршеобразным и менее танцевальным. Лирика исчезла, осталась только поступь.
У Венингера — почти постоянно громко (forte), марш звучит как непрерывный натиск, без передышек, без воздуха.
Итоговая разница — в настроении. Оригинал Штрауса — праздничный, лёгкий, это марш-танец, марш-портрет. В нём чувствуется улыбка. Версия Венингера — милитаристская, монументальная. Как точно заметил дирижёр Элиас Ковальски, это «милитаристский марш почитания нацистской идеологии».
Именно эту версию — мощную, давящую, с навязчивым барабаном — услышали миллионы людей в XX веке. Именно она стала «традиционной». И именно от неё Венский филармонический оркестр попытался отказаться в 2020 году.
5. Как версия нациста стала «традицией»
Казалось бы, после краха Третьего рейха версия нацистского композитора должна была отправиться в архив, а оркестры — вернуться к оригиналу. Но история распорядилась иначе.
1946 год. Легендарный дирижёр Йозеф Крипс (Joseph Krips), который не был нацистом и чья репутация оставалась безупречной, вводит версию Венингера в репертуар возрождённого Новогоднего концерта Венского филармонического оркестра. Почему? Ответ прост: других оркестровых партитур под рукой просто не было. В суматохе войны оригинальные материалы оказались утеряны или забыты, а версия Венингера к тому моменту стала стандартом исполнения в немецкоязычном мире. Её играли везде: на концертах, по радио, на военных парадах союзников (да, её переняли и американцы, и британцы, не особенно вникая в происхождение). Она была привычной. Она была под рукой.
Так началась новая история длиной в 70 лет. Мир аплодировал «традиционному» венскому маршу, даже не подозревая, что традиция эта отсчитывает свою историю не с 1848 года, а с 1930‑х. Имя аранжировщика нигде не указывалось. В программах концертов значилось просто: Иоганн Штраус (отец). Нацистский след был тщательно вытерт. С 1955 по 1979 год руководил концертом Вилли Босковски — он и создал тот образ, который мы знаем сегодня.
Босковски был скрипачом, концертмейстером оркестра, и дирижировал он не с палочкой, а со скрипкой в руке, стоя во главе музыкантов как первый среди равных. Это было гениальное визуальное решение: никакой диктатуры дирижёрского пульта, никакой военной выправки, только уютное венское музицирование, почти семейное.
А в 1959 году концерт впервые показали по телевидению. И тут случился взрыв.
То, что раньше было доступно лишь избранным счастливчикам в Золотом зале, теперь увидели миллионы. Японцы, бразильцы, австралийцы, американцы — все они впервые услышали марш Радецкого и увидели, как зал хлопает в такт дирижёру.
Хлопки стали визитной карточкой. Никакой другой оркестр в мире не позволял себе такого панибратства с публикой. Но здесь это работало идеально: зрители чувствовали себя не посторонними наблюдателями, а участниками действа.
1999 год. Австрийский музыковед Норберт Рубей (Norbert Rubey), ведущий эксперт по семье Штраусов, проделал колоссальную работу. Он восстановил оригинальную партитуру 1848 года и опубликовал её — так называемую «Urfassung» (первоначальную версию) для симфонического оркестра. Это была сенсация в узких кругах.
2001 год. На Новогоднем концерте Венского филармонического оркестра случилось историческое событие: дирижёр Николаус Арнонкур (Nikolaus Harnoncourt), пионер исторически информированного исполнительства, впервые использовал восстановленную версию Рубея. Это было смелое решение, попытка вернуть маршу его подлинное лицо.
Но это осталось эпизодом. После 2001 года оркестр практически вернулся к привычной версии Венингера. Почему? Причины называются разные: от привычки дирижёров и оркестрантов до банальной экономии на авторских отчислениях — наследникам Венингера они уже не уходят, а новая версия требует новых договорённостей. Но главное, пожалуй, в другом: массовый слушатель не слышит разницы. Для него марш Радецкого — это тот самый, привычный, с барабаном. И оркестры не хотят рисковать, меняя то, что и так работает. Но напряжение росло...
6. Точка невозврата? 2020 год
...и давление общественности, работы историков и растущее внимание к исторической правде в конце концов дали результат. В декабре 2019 года, накануне новогодних праздников, Венский филармонический оркестр сделал официальное заявление. Пресс-служба оркестра подтвердила то, о чём раньше предпочитали молчать: десятилетиями на концертах звучала аранжировка Леопольда Венингера.
Председатель оркестра Даниэль Фрошауэр (Daniel Froschauer) объявил о решении, которое должно было стать окончательным разрывом с прошлым. Оркестр заказал своему музыкальному архивариусу новую версию марша. Как подчеркнул Фрошауэр, это «совместный проект с Венским филармоническим оркестром, не запятнанный прошлым».
1 января 2020 года под управлением дирижёра Андриса Нельсонса (Andris Nelsons) впервые прозвучала эта новая официальная версия. Оркестр наконец отрёкся от наследия Венингера.
Однако версия 2020 года — это не копия версии Рубея/Арнонкура 1999/2001 годов. Это самостоятельная работа, сделанная внутри оркестра. И даже в ней изменения не так радикальны, как многие ожидали. Малый барабан — визитная карточка нацистской версии — по-прежнему слышен, хотя, возможно, его партия и была смягчена. Полного возврата к оригиналу 1848 года не произошло.
(версия от 1 января 2026 года)
7. Парадоксы глобального успеха
И всё же, несмотря на это тёмное прошлое, марш Радецкого остаётся одним из самых узнаваемых классических произведений в мире. Его знают там, где никогда не слышали о Габсбургах, где в школе не проходят историю Австрии и где имя Радецкого ни о чём не говорит.
Наверно, стоит воспринимать историю с нацистской версией марша Радецкого не как проблему с нацистским наследием и прекращать играть аранжировку 30-х годов, а как торжество прекрасной музыки, которая выше любой политики. В конце концов, даже во время Великой Отечественной войны никто не отменял в СССР великих немецких композиторов — Бах, Бетховен, Моцарт звучали в концертных залах, и никто не требовал вымарать их из истории.
Аранжировка Венингера действительно слушается сегодня лучше и привычнее. Она — на самом деле — отличная. Да, применительно к идее Штрауса это выглядит как «нацистская фальсификация», но настоящая претензия у всех не к тому, что это не оригинальная аранжировка (такой просто не существовало — напомню, что основной формат издания был для фортепиано), а к тому, что её автор нацист.
Музыка, написанная в честь огромной многонациональной империи, должна объединять людей, несмотря ни на что. Империя тоже не была раем на земле, но музыка, как в романе Йозефа Рота «Марш Радецкого» (мы подробно говорили о нём в первой части статьи), должна объединять даже в ситуации политического коллапса. Вероятно, поэтому никакой нацистский след так и не испортил репутацию марша и не помешал ему стать настоящей светлой и радостной новогодней традицией.
Гениальность Иоганна Штрауса-отца в том, что он, будучи истинным гражданином своей страны, смог написать настолько имперское — в хорошем смысле — произведение-символ. Символ не империи как таковой — символ единства во многообразии, символ каждого человека, несмотря на его отличия.
Кода: часы, которые не остановились
В конце первой части романа Йозефа Рота «Марш Радецкого» (мы подробно говорили о нём в первой части статьи) происходит страшное: на дуэли убивают полкового врача Деманта. Лейтенант Карл Йозеф фон Тротта, внук героя Сольферино, закрывает глаза убитому, а потом машинально останавливает его карманные часы — словно закрывает крышку гроба. Время для этого человека остановилось.
И сразу после этой сцены Рот даёт нам голос той самой империи, которая говорит на сотне языков. В корчме на восточной окраине Галиции звучит музыка — не марш, не вальс, а совсем другая, но не менее родная для миллионов подданных Франца Иосифа:
Напротив вздыхала гармоника, хрипло и тоскливо, заглушаемая низкими мужскими голосами. Они пели украинскую песню об императоре и императрице:
Наш государь – богом взысканный храбрец, —
Всем уланам своим обожаемый отец.
От супруги своей отправляется в поход,
А она во дворце его ждет,
Все горюет о нем, все тревожится о нем,
О лихом государе своем...
Императрица, правда, давно уже умерла. Но крестьяне думали, что она еще жива.
Этот эпизод — ключ ко всему роману и, возможно, ко всей империи. Для этих крестьян на восточной окраине Галиции император и его давно умершая жена — живые, потому что они часть мифа. Потому что империя держится не на законах и не на армии, а на этой странной, почти религиозной вере в то, что «там, в Вене», есть кто-то, кто о них помнит.
И каждый раз, когда дирижёр при исполнении «Марша Радецкого» поворачивается к залу и приглашает публику отбивать ритм, в этом хлопке слышно эхо двух веков европейской истории — с её блеском, трагедией и удивительной способностью к перерождению. Музыка, пережившая империю и нацизм, продолжает звучать.
Как та самая императрица, которая давно умерла, но для галицийских крестьян была жива.