Попробуйте мысленно отбить ритм: хлоп, хлоп, хлоп, хлоп. Ба-ба-бам, ба-ба-бам, ба-ба-бам-бам-БАМ! Узнаёте? А теперь представьте роскошный зал, золотые люстры, оркестр во фраках — и дирижёр вдруг поворачивается к публике, призывая хлопать в такт. Необычно для симфонического концерта? Поздравляю, вы только что стали участником самого узнаваемого музыкального ритуала на планете — Марша Радецкого в новогоднем концерте Венского филармонического оркестра.
Но задумывались ли вы, почему мы хлопаем именно на Новый год? И откуда вообще взялась традиция заканчивать праздник военным маршем XIX века?
Ведь не принято на Новый год распевать, например, «Священную войну», «Прощание славянки» или «День Победы» — а ведь это наши, русские аналоги. Они тоже часть жизни, их знает буквально каждый с детства, и всё же они так и остались маршами — в самом прямом, военном смысле этого слова. Их не хлопают на новогодних вечеринках, ими не дирижируют из зрительного зала.
А марш Радецкого — он другой. При всей своей военной выправке, он умудрился остаться лёгким. В нём нет ни грамма трагедии, есть только триумф. Это музыка, которая пережила не только империю, для которой была написана, но и все идеологии, пытавшиеся её присвоить. И сегодня, когда мы хлопаем в такт, мы аплодируем не фельдмаршалу и не имперским амбициям. Мы аплодируем чуду преображения: военный марш стал гимном мирного праздника.
Но чтобы понять, как это произошло — от боя до бала, от пропаганды до чистого искусства, — нам придется нырнуть в Вену 1848 года. Туда, где всё начиналось.
1. Огненный 1848-й: Европа на баррикадах
1848 год. Европу охватили революции. Во Франции пал король Луи-Филипп, в Вене студенты и рабочие строят баррикады, требуя конституции, в Будапеште Лайош Кошут провозглашает независимость Венгрии, в Праге собирается Славянский съезд (Прага перестанет быть моцартовским немецким городом). Империя Габсбургов трещит по швам: император Фердинанд I, прозванный «Добрым», бежит из столицы в Инсбрук. Кажется, ещё немного — и лоскутная монархия рассыплется на десятки национальных осколков.
Единственный, кто ещё сохраняет контроль над ситуацией — 82-летний фельдмаршал Йозеф Радецкий. Старик, начавший карьеру еще в Наполеоновских войнах и помнивший лично императора Франца II, командует австрийскими войсками в Северной Италии — самой горячей точке империи. Королевство Ломбардо-Венеция, где в марте вспыхнуло восстание в Милане («пять славных дней»), вот-вот будет потеряно. Король Сардинии Карл Альберт объявляет войну Австрии, мечтая объединить Италию под своей короной.
Но Радецкий не был бы ветераном наполеоновских войн, если бы не умел ждать и наносить удары точно в цель. 25 июля 1848 года у деревни Кустоца близ Вероны он наголову разбивает сардинскую армию. Стратегия старого фельдмаршала сработала безупречно: после пяти дней маневров и арьергардных боёв австрийцы обрушились на противника с неожиданного направления. Как писал сам Радецкий в донесении военному министру: «Решающая победа стала результатом этого жаркого дня». Кустоца стала символом спасения империи.
2. Армия, в которой звучали все языки империи
Но что важно: армия, с которой Радецкий одержал эту победу, была столь же пестрой по составу, как и сама империя. Под его командованием сражались австрийцы, венгры, чехи, словаки, хорваты, румыны, итальянцы-лоялисты. Солдаты молились на разных языках, пели разные песни, но маршировали в одну ногу. Поэт Франц Грильпарцер написал тогда знаменитую оду, в которой была строка, ставшая пророческой: «В вашем лагере стоит Австрия» (In deinem Lager ist Österreich). Армия оставалась последней организацией, где все народы империи еще чувствовали себя частью единого целого.
И тут в дело вступает Иоганн Штраус-старший — к тому моменту уже чрезвычайно популярный композитор, который вместе с Йозефом Ланнером создал жанр венского вальса. Ему нужен хит, способный поднять патриотический дух. И он пишет не просто музыку. Он создает музыкальный портрет империи.
3. «Звуковая фотография» фельдмаршала
Позже один музыкальный критик назовет это сочинение «звуковой фотографией» фельдмаршала. Основная тема марша — по-военному собранная, чеканная. Это не просто топот солдатских сапог, это поступь самой Империи: чёткая, мощная, несокрушимая. Но Штраус был слишком тонким композитором, чтобы ограничиться одной лишь бравурностью.
Вслушайтесь: в трио (среднем разделе марша) медь отступает, и звучит «вся старая Австрия» — та самая, что «любила и жила». Критики даже обращали внимание на «чешские скользящие терции» в мелодии (точнее, богемские — так тогда называли будущую Чехию (Böhmakelnden Terzschleifern) в мелодии. Почувствовали?
Это не случайность и не цитата. Это принцип. Штраус-старший, уроженец Вены, прекрасно знал, что музыка империи не может быть только немецкой. В империи, где чехи составляли значительную часть чиновничества, музыкантов и военных, где венгерские магнаты требовали признания своего языка, а хорватские границы патрулировали славянские полки, марш, чтобы стать действительно народным, должен был заговорить на всех языках сразу.
И Штраус умудрился вместить в марш всю многонациональную душу империи: немецкую строгость, славянскую певучесть, венгерскую удаль.
Под него маршируют все: и венские гвардейцы, и чешские драгуны, и хорватские пограничники, и украинские уланы из Галиции. Он — единственный символ, который был равно родным для каждого народа империи. Не герб (слишком немецкий), не император (слишком далекий), не флаг (слишком абстрактный), а именно музыка.
4. Мультикультурность
И эта удивительная способность говорить на языке каждого, быть своим для всех, предопределила судьбу марша далеко за пределами рухнувшей империи. То есть марш Радецкого изначально был мультикультурным. Он не прославлял одну нацию — он прославлял принцип сосуществования наций под одной крышей. В нем были закодированы музыкальные коды, понятные разным народам, потому что он впитал в себя их речь.
Поэтому когда империя рухнула, марш не умер. Он вышел за пределы Австрии и зажил своей жизнью. Сегодня его знают там, где никогда не слышали о Габсбургах. Его играют оркестры по всему миру, но главное — его стали слушать люди, которые никогда не были в Вене, не видели Дуная и не знают, кто такой Радецкий. Для японца, бразильца или австралийца это просто красивая, энергичная музыка, под которую хочется хлопать. И для этого не нужно быть частью военного оркестра — достаточно включить трансляцию 1 января или посмотреть запись.
5. Торжество
Премьера марша прошла с триумфом 31 августа 1848 года в Вене. Он посвящался «великому полководцу и императорско-королевской армии». Его играли повсюду: в казармах, на парадах, в венских кофейнях. Его даже включили в школьные программы. Миссия выполнена: Радецкий превратился в народного героя, а Штраус — в главного композитора империи.
Но ирония истории в том, что марш, прославлявший победу над революцией, стал лебединой песней самой империи. Радецкий доживет до 1858 года и умрет в Милане, не застав крушения своей Ломбардии. А империя, которую он спас в 1848-м, просуществует еще ровно 70 лет — до 1918 года. И все эти годы марш будет звучать, напоминая о том, что когда-то было возможно: общая армия, общий император, общая музыка — и народы, которые, пусть и ворча, но еще соглашались жить вместе.
А с 1939 года он начнёт постоянно звучать в концертах Венского филармонического оркестра — но это уже новая история, о которой поговорим во второй части статьи.
Кода
В 1932 году, за год до того, как нацисты пришли к власти и навсегда изменили Европу, австрийский писатель Йозеф Рот опубликовал роман «Марш Радецкого» (подробно о нём, но лучше прочитать сам роман — оно того стоит). Это не просто книга с красивым названием. Это, пожалуй, самый пронзительный реквием по империи, который только знает мировая литература .
Рот рассказывает историю трёх поколений семьи Тротта. Всё начинается в 1859 году, в битве при Сольферино, где словенский лейтенант Йозеф Тротта закрывает своим телом молодого императора Франца Иосифа от пули. С этого случайного подвига начинается возвышение рода: дворянство, поместье, близость ко двору. И с этого же момента начинается медленное угасание .
Три поколения Тротта — три ступени распада. Дед, «герой Сольферино», до конца жизни будет мучительно сознавать, что газетные репортёры превратили его реальный поступок в красивую легенду, не имеющую ничего общего с правдой. Сын, окружной начальник в моравской глуши, станет воплощением имперского порядка — педантичным, холодным, безупречным чиновником, для которого слово «долг» значит больше, чем «жизнь». И наконец, внук, Карл Йозеф — последний в роду. Красивый, но безвольный офицер, который не хочет быть военным, но не знает, кем ещё можно быть.
И всё это время — на парадах, в офицерских собраниях, в венских кофейнях — звучит тот самый марш. Он здесь не просто фон. Он — лейтмотив, дыхание умирающей империи . Чем громче играет оркестр, тем отчетливее слышно, как трещит по швам «лоскутная монархия» . Венгры требуют независимости, чехи строят свои школы, рабочие бастуют, а старый император Франц Иосиф всё сидит на троне — возможно, потому, что уже не может с него встать.
Рот писал эту книгу, уже зная, что́ грядёт. В январе 1933-го, за несколько дней до прихода Гитлера к власти, он навсегда покинет Германию и напишет Стефану Цвейгу страшные слова: «Война приближается. Не обманывайтесь. Ад пришел к власти». И в этом смысле «Марш Радецкого» — не просто ностальгия по «старой Вене» (хотя ностальгии там хватает). Это диагноз. Исследование того, как империи умирают задолго до того, как рушатся их границы. Как великая культура может быть бессильна перед историей. Как бравурная музыка, под которую сто лет маршировали полки, вдруг становится реквиемом по миру, который уходит навсегда.
Карл Йозеф фон Тротта погибнет в самом начале Первой мировой — не героически, со шпагой в руке, а нелепо: пойдёт за водой к колодцу под пулями и упадёт, сражённый русской пулей . Империя переживёт его всего на несколько лет.
А марш останется.
И сегодня, когда дирижёр Венского филармонического поворачивается к залу и приглашает хлопать в такт, где-то в этой музыке навсегда заперты тени трёх поколений Тротта. Тень деда, закрывшего собой императора. Тень отца, до последнего дня верившего в порядок. И тень внука, который просто не знал, зачем он живёт, но чести рода не уронил .
Хлопайте громче. Старая Австрия это любила. И литература тоже умеет хлопать — только беззвучно, строчками на бумаге.