Дарья Десса. Авторские рассказы
Интеллигенция субботнего утра
Утро субботы в восьмидесятые всегда начиналось как-то особенно. Не то чтобы город просыпался, – он, скорее, отряхивался от недельной пыли, шумно зевал и готовился к главному ритуалу: походу на рынок за продуктами. Суббота считалась не просто днем недели, это было состояние души, смесь предвкушения свежих булок, очередей за дефицитом и той особенной, чуть разболтанной свободы.
В тот день я проснулся ни свет ни заря. Солнце еще только пыталось пробиться сквозь пелену утреннего тумана, висящего над Самарой, как ватное одеяло. Куда тут денешься – матушка-Волга диктует нам погоду. Делать нечего – нужно было на рынок. Я оделся, на ходу застегивая куртку, и побежал на остановку. Подошел мой любимый шестой автобус – тот самый «Икарус», гигантская желтая гармошка, которая, казалось, была ровесницей самого города.
Хотя вру, конечно. Первые поставки «Икарусов» в Самару состоялись в начале 1970-х годов, а город мой был основан в 1586-м году, когда Венгрия, где в далеком будущем станут производить автобусы, вновь стала полем соперничества между Османами и Габсбургами. Так что ну её в баню, эту историю.
Двери с шипением разъехались, выпустив запах солярки и старого кожзаменителя. В салоне было пусто, как в танцевальном зале перед балом. Тишина, нарушаемая гулом двигателя. На передней площадке, у окна, сидела бабка. Типичная для наших мест и времен фигура: в суконном пальто, с тяжелой сумкой-котомкой, которая, судя по всему, уже была наполнена всякой всячиной. Она зорко смотрела вперед, явно не расслабляясь даже в пустом автобусе.
В середине салона примостился мужичок. Вид его красноречиво говорил о том, как прошла пятница. Лицо серо-зеленого оттенка, глаза закрыты, руки безвольными плетьми лежат на коленях. Это было глубочайшее, сокрушительное похмелье, – то состояние, когда организм уже не принадлежит тебе, а каждая кочка воспринимается, как хирургическая операция без наркоза, а резкое торможение, – как клизма на сухую.
Мужичок сидел и страдал, стараясь слиться с сиденьем и стать невидимым для мира. Автобус тронулся, качнувшись на рессорах. Пассажир страдальчески сморщился, но глаз не открыл. Мы ехали мимо серых панельных многоэтажек, и я уже предвкушал, как сейчас прокатимся мимо кондитерской фабрики. Это место было знаковым – запах шоколада и ванили часто врывался в открытые форточки автобусов, дразня пассажиров. Мне этот аромат всегда внушал самые приятные мысли и порождал добрые чувства.
Остановку у шоколадной фабрики «Шоколадкой» назвали по праву: асфальт там будто пропитался сладостью. Двери открылись, и в автобус вошла она. Маленькая девочка, лет десяти примерно, школьница, может, третьеклассница. А за ней, степенно переступая тяжелыми лапами, входил сенбернар. Огромный, лохматый, с умными, немного грустными глазами. Размером он был раза в три-четыре крупнее самой хозяйки, но держался с достоинством слона, готового всецело подчиняться своему хозяину. Девочка держала поводок – тоненький, почти игрушечный ремешок синего цвета, который был прикреплен к ошейнику из армейского ремня, но даже тот смотрелся на шее гиганта нелепо.
Они прошли в задний салон, соединенный с основным резиновой «гармошкой». Сенбернар послушно сел на пол, свесив язык, тяжело дыша и роняя слюни. Он был добрейшим существом, даже гавкать, кажется, не умел, или просто не считал нужным. Его глаза блуждали по салону с философским спокойствием.
И тут, как гром среди ясного неба, бабка на передней площадке очнулась от оцепенения.
– Ишь ты! – воскликнула она, резко развернувшись на скрипучем сиденье. – Водют тут всяких! На людей им наплевать хотеть и растереть! – голос у неё был поставлен хорошо – скрипучий, въедливый, он пронзал пространство автобуса, как ржавый гвоздь.
Мужичок с похмельем вздрогнул, его лицо исказилось от боли, но он продолжал молчать, надеясь, что это его не касается.
– Собаков развели, ети иху налево! – не унималась бабка, распаляясь от собственной безнаказанности. – Шерсть летит, дышать нечем! Слюнов вона, целую лужу напрудил! Это же автобус, а не псарня! А если укусит? Он даже без намордника. Сколько народу перекалечит эта зверюга?!
Она злилась все сильнее, видимо, вспомнив все обиды уходящей недели. Сенбернар лишь лениво посмотрел на неё, не меняя позы. Девочка испуганно вжалась в сиденье, покраснев до ушей.
– Грязь, зараза! Блохи! – тараторила бабка, переходя на фальцет. – В Икарусе-то! Колбасой воняет, спасу нет, а тут еще эта зверушка!
Мужичок с похмельем медленно открыл один глаз. Веко его дрожало. Второй глаз распахнулся с трудом. Он несколько секунд смотрел на бабку, силясь сфокусировать взгляд. Вчерашнее билось в его висках в ритм бабкиных криков. Терпению пришел конец. Он медленно, превозмогая тошноту, повернулся всем корпусом. Лицо было похоже на маску страдальца, претерпевающего разум все муки мира. Он сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и произнес:
– Слышь, бабка... – голос его был хриплым, низким, но вкрадчивым. В салоне стало тихо.
Горлопанка осеклась, захлопнув рот.
– Пес молчит интеллигентно, – мужичок кивнул в сторону сенбернара. – Он сидит, дышит, никого не трогает. А ты тявкаешь, как паршивая болонка. Заткнись, а? У меня от тебя башка раскалывается, – он закрыл глаза и снова обмяк на сиденье, словно только что разгрузил вагон угля.
Бабка набрала в рот воздуха, побагровела, но сказать было нечего. Весь автобус, включая девочку, едва сдерживал улыбку. Сенбернар, словно понимая, что его честь отстояли, мягко выдохнул и положил голову на колени девочке. Это была первая победа добра над злом в это субботнее утро.
***
Второй случай произошел тем же днем, только ближе к вечеру. Я возвращался с рынка домой. Рюкзак был набит продуктами: мясом, картошкой, а ещё даже удалось выхватить пачку макарон – их на прилавок выбросили совершенно неожиданно, видимо, магазину требовалось выполнить план, чтобы все получили прогрессивку.
Возвращаясь домой, ехал я теперь на троллейбусе – он шел мимо того же рынка, но в обратную сторону, к спальным районам. Салон был наполовину полон. Люди дремали, читали газеты, смотрели в окна, уставшие от суеты базара. Заходит компания. Сразу было видно – «команда». Человек пять мужчин и женщина во главе. Стайка алкашей, но не опустившихся, а пока еще держащих марку.
Одеты были более-менее прилично, хоть и помято. Лица у всех были серьезные, умные, даже какие-то одухотворенные. Немного опухшие, отягощенные мыслями о высоком – о будущем планеты, о геополитике, или о том, где взять на опохмел – это уж неважно. Вид у них был такой, будто они – делегаты съезда народных депутатов, вернувшиеся с важного заседания, после которого состоялся дружеский банкет.
Женщина, шедшая впереди, была лидером. Суровая, с высоким лбом и пучком на затылке, она излучала главнокомандование. В руке сжимала пачку билетов на проезд. Они в то время были – отдельная песня. Их нужно было компостировать, а для этого – совать в специальный автомат и бить по нему ладонью, чтобы встроенный механизм проделал в бумажке дырочки, и ее таким образом нельзя было использовать вторично. Это называлось «погасить». Никогда не понимал этого слова. Ведь гасят, когда что-то горит. Или тушат?
Они вошли, и женщина скомандовала своим отставным голосом:
– Пробиваем, товарищи. Мы люди порядочные.
Она остановилась у компостера. Рука её дрожала. Она прицелилась пачкой билетов к щели компостера. Каждый из них сам по себе сделан из тоненькой, почти папиросной бумажки. Но теперь это была целая пачка, к тому же они скользили в потных ладонях. Дама попыталась засунуть их в щель. Не лезет. Она давит сильнее. Щель узкая, пачка мягкая, мнется, но не проходит.
– Чего там, Тамара? – спросил кто-то из её свиты, интеллигентного вида мужчина в кепке-аэродроме.
– Да вот... – ответила женщина, яростно тыкая пачкой в аппарат. – Не лезет, и всё тут.
Салон затих. Пассажиры с интересом наблюдали за этой борьбой интеллекта с механизмом. Женщина вспотела. Она попробовала под другим углом. Безуспешно.
– Тамара, ты чего, засунуть не можешь? – подал голос другой член компании, с нескрываемой иронией.
– Он мягкий! – выпалила женщина, с отчаянием глядя на компостер. – Мягкий, никак не лезет!
Секунду в троллейбусе висела звенящая тишина. Пассажиры переваривали фразу. Мягкий... Не лезет... А потом салон лег. Просто рухнул от хохота. Кто-то хихикал в кулак, кто-то откровенно гоготал, откидываясь на спинку сиденья. Смех был таким искренним, таким очищающим, что даже водитель заулыбался.
Женщина стояла, красная, как помидор. Она чувствовала себя оскорбленной до глубины души. Её интеллигентность, порядочность, лидерство – всё было подвергнуто глумлению.
– Вы что ржёте?! – взвизгнула она, поворачиваясь к салону. – Чего смешного? Попробуйте сами засунуть!
Народ, услышав повторение двойного смысла, рассмеялся еще сильнее. Хохотал уже весь троллейбус, даже дети смеялись, не понимая сути, но заражаясь общим весельем. Мужичок рядом, что-то пробурчав, отобрал у предводительницы пачку и, разделив пачку на части, спокойно сунул по одной в щель аппарата и «погасил» в три захода. Женщина гордо прошествовала на заднюю площадку, бормоча что-то про невоспитанных обывателей, которые не понимают сложностей жизни.
Я вышел на своей остановке, все еще улыбаясь. День выдался на редкость насыщенным. Возвращаясь домой с тяжелыми сумками, думал о том, как удивительно устроена жизнь. В одном автобусе интеллигентным оказался пес, а в другом – компания любителей горячительных напитков. Самара жила своей жизнью, дышала, шутила и иногда немножко страдала. А суббота медленно перетекала в воскресенье, обещая новый день, встречи и истории, которые можно будет рассказать друзьям за рюмкой чая.