Дарья Десса. Авторские рассказы
Как меня чуть не убила селёдка
Есть вещи, которые невозможно объяснить рационально. Почему люди прыгают с парашютом? Почему смотрят сериалы до четырёх утра? Почему в одиннадцать часов вечера нормальный, казалось бы, человек вдруг понимает, что если немедленно не съест варёной картошки с селёдкой, то жизнь потеряет всякий смысл?
Я не знаю ответов на эти вопросы. Мне известно только, что именно так всё и началось. Часы показывали 22:47, когда оно пришло. Не предупредило, не постучалось – просто явилось, как судьба, как уведомление от налоговой, как сосед с дрелью в воскресенье утром. Желание. Тёмное, первобытное, неодолимое. Варёная картошечка. С селёдочкой. Прямо сейчас. Немедленно.
Организм мой, судя по всему, где-то глубоко в подкорке хранит память о том, что он – существо восточноевропейское, и раз в какое-то время эта память просыпается и начинает требовать своё. Не суши. Не авокадо-тост. Не смузи из шпината. Картошку. С селёдкой. Желательно чтобы картошка была рассыпчатая, чуть подсоленная, с маслом, которое тает и стекает по бокам, и чтобы селёдка была жирная, упругая, с луком, нарезанным тонкими полукольцами, и...
Стоп. Я начинаю отвлекаться. Это важно для понимания дальнейших событий – я была уже не совсем в здравом уме. Пищевое безумие – оно такое. Подкрадывается незаметно.
Картошка, к счастью, дома нашлась. Я кинулась чистить её с такой скоростью и самоотверженностью, с какой, наверное, выполняли эту работу солдаты перед боем – быстро, сосредоточенно, понимая, что от этого многое зависит. Клубни летели в кастрюлю один за другим. Кастрюля встала на огонь. Вода зашумела.
И вот тут выяснилась страшная правда. Селёдки не было.
Я открыла холодильник и уставилась в его светящиеся недра с выражением человека, обнаружившего, что последний вертолёт улетел без него. Время – раннее утро, 30 апреля 1975 года, вокруг захваченный северными вьетнамцами Сайгон, а ты – тот, кто не выживет при коммунистах.
Но я опять отвлеклась. В холодильнике был йогурт с истёкшим сроком годности, половина луковицы, завёрнутая в пакетик, кусок сыра сомнительного происхождения и что-то в фольге, что побоялась разворачивать. Селёдки не было. Совсем. Ни кусочка. Ни намёка. Ни воспоминания.
Я закрыла холодильник. Открыла снова. Вдруг материализуется? Иногда же бывает: смотришь на пустое место, а оно возьми и появись. Шучу. Чуда не произошло. Йогурт по-прежнему смотрел на меня с укоризной и своим просроченным сроком годности.
– Ну и ладно, – сказала я вслух. – Обойдусь. Просто картошка с маслом – это тоже вкусно.
Постояла минуту. Потом ещё одну. Организм молчал, но чувствовала: это затишье перед бурей. Где-то в глубине моего естества уже собирались тучи, готовился ураган, точили вилы недовольные крестьяне, готовы спалить барское поместье.
– Да ладно тебе, – попыталась я договориться с собой. – Утром схожу. Свежая селёдка, завтрак будет королевский.
И тут внутри меня заговорил кто-то другой. Голос был низкий, хриплый и очень настойчивый:
– Ты серьёзно? Ты серьёзно сейчас?! Картошка варится, лучший ужин твоей жизни может состояться прямо сейчас, а ты хочешь отложить это на утро? На утро, когда картошка будет вчерашней, холодной, когда селёдка не будет иметь никакого смысла, потому что она имеет смысл только поздним вечером, только с горячей картошкой и только когда очень надо?! Ты предаёшь саму идею!
– Это кто сейчас говорил? – спросила я в пустоту кухни.
– Твоё истинное «Альтер эго», – ответил голос. – То самое, которое знает, что такое счастье. Не слушай эту трусливую интеллигентку, которая думает о режиме и здоровом сне. Слушай меня. Иди в магазин. Сейчас. Бегом.
– Там холодно, – пискнула интеллигентка где-то на задворках сознания.
– А ты оденься! – рявкнуло истинное «я». – Или ты не женщина? Или тебе не двадцать семь, а не девяносто? Ноги ещё носят? Носят. Так чего ты ждёшь? Картошка ждать не будет. Она же переварится!
Решение было принято мгновенно: магазин. Только магазин. Прямо сейчас. Картошка подождёт пока – она на медленном огне, ничего с ней не случится, пять минут туда, пять минут обратно, схватить селёдку и вернуться.
Я оделась со скоростью пожарного по тревоге – куртка поверх домашних штанов с котиками, кроссовки без шнурков (только из стирки и ещё влажные), потому что шнурки завязывать – это целых тридцать секунд, а тридцать секунд – это вечность, когда тебя ждёт селёдка.
Уже в прихожей меня настиг звонок телефона. Мама. Вечно она чувствует, когда собираюсь совершить какую-нибудь глупость.
– Ты где? – спросила родительница подозрительно.
– Дома, мам, – ответила я, пытаясь одновременно надеть шапку и не дышать тяжело. – Спать ложусь.
– В штанах с котиками и кроссовках?
Я посмотрела на себя в зеркало. Картина маслом: шапка набекрень, куртка нараспашку, штаны с котиками, кроссовки. В руке – пакет для мусора, который схватила вместо сумки. Да, но как она… Ах, ёлочки зелёные! Мы говорим по видеосвязи.
– Я это... мусор выношу.
– В час ночи?
– Экологичная я, мам. Ночью воздух чище.
Мама тяжело вздохнула той особой материнской тяжестью, которая означает «я всё понимаю, но воспитывать уже поздно».
– За селёдкой идёшь, – сказала она не как вопрос, а как констатация факта.
– С чего ты взяла?
– Потому что я твоя мать. И потому что папа твой точно так же в 1989-м за селёдкой среди ночи побежал. Только он тогда в одних трусах ушёл, без штанов сверху. Хорошо, хоть ты штаны надела.
– Мам, я сейчас упаду в обморок от этой генетической связи.
– Падай после селёдки. Иди уже, а то картошка остынет. И возьми нормальную сумку, не позорься с пакетом для мусора.
Я положила трубку, сменила пакет на нормальную сумку, выскочила на лестницу и побежала. Надо сказать, что неслась красиво. Вдохновенно. Через две ступеньки, как в молодости – ну, то есть как три года назад, до того как колени после посещения фитнес-зала начали разговаривать со мной на своём особом языке.
– Не подведите, родимые, – шептала я коленям. – Триста метров в одну сторону, триста в другую. Вы сможете. Я в вас верю.
– Скри-и-ип, – ответили колени. – Ну, давай, уговорила.
В ушах у меня стоял воображаемый аромат чёрного хлеба, потому что к картошке с селёдкой полагается ещё кирпичик ржаного, это же очевидно, – базовый минимум и культурный код. Правда есть еще один элемент, о котором я почти забыла упомянуть, – водочка. Но в данный момент беленькой у меня дома не водилось, и покупать я ее не собиралась, поскольку завтра на работу. Достаточно будет и того, что от меня станет пахнуть луком, и коллеги наверняка примутся морщиться и носы воротить. Не любят они простонародные запахи.
Слюна, честно говоря, уже капала. Я была похожа на собаку Павлова, у которой вместо звонка – запах рыбы. Мозг рисовал картины одна прекраснее другой: вот тарелка, вот пар от картошки, вот янтарные кусочки селёдки, вот лук, вот укропчик...
Вот асфальт. Очень близко. Прямо перед носом.
Я не сразу поняла, что произошло. Сначала был полёт – короткий, но запоминающийся. Руки мои раскинулись в стороны с тем особым изяществом, которое бывает только у людей, падающих совершенно внезапно и не успевших этому удивиться. «Икар, – подумала где-то в промежутке между вертикальным и горизонтальным положением. – Я словно Икар. Только древнегреческий фантазёр летел к солнцу, а я лечу к магазину за селёдкой, и это, пожалуй, даже более трагично».
Встреча с асфальтом состоялась. Асфальт был твёрдый, шершавый и совершенно не заинтересованный в том, чтобы смягчить наше знакомство. Нос мой выступил вперёд как форштевень корабля и принял на себя основной удар. Ладони тоже поучаствовали – они были разодраны с той художественной полнотой, которая характерна для падений людей, которые очень торопились и поэтому не успели сгруппироваться.
Нога вывихнулась. Просто так. Из солидарности, видимо. Кровища, как говорится, воспоследовала. Я лежала на асфальте и, повернув голову, одним глазом наблюдала ночное небо. Оно оставалось равнодушным. Где-то в отдалении светил фонарь. Мимо прошла кошка, посмотрела на меня с тем фирменным выражением, которое означает «вижу всё, расскажу всем, сочувствовать не буду», и скрылась в темноте.
– Спасибо, кошка, – прошептала я. – Очень поддержала.
И вот тут, лёжа на холодном мокром асфальте с разбитым носом, ободранными ладонями и вывихнутой ногой, я подумала мысль. Глубокую, философскую, выстраданную всем своим горизонтальным положением: «Зашибись селёдочки поела». Потом пришло другое осознание: картошка-то всё ещё на плите. На медленном огне. Ждёт. И селёдки я так и не купила.
– Лежишь? – раздался голос сверху.
Я с трудом повернула голову. Надо мной стоял мужчина в спортивном костюме и с собакой. Мелкая псина с интересом меня обнюхивала.
– Лежу, – признала я.
– Сильно ушиблась?
– Нога... нога не очень. И нос, кажется, содрала. И ладони.
– В «Скорую» позвонить?
– Нет! – я аж приподнялась на локтях, забыв о боли. – Нет, не надо в «Скорую». Мне в магазин надо.
Мужчина посмотрел на меня с тем особенным выражением, с каким смотрят на людей, которые лежат ночью на асфальте и сообщают, что им в магазин попасть не терпится.
– Может, тебе все-таки лучше домой, а?
– Домой надо, верно, – согласилась я. – Но сначала в магазин. Понимаете, там картошка варится. И если сейчас не куплю селёдку, всё пропало. Вся жизнь насмарку!
– Алкогольное отравление? – понимающе спросил мужчина.
– Духовное, – вздохнула я. – Духовное отравление отсутствием селёдки.
Собака чихнула и посмотрела на хозяина с выражением «давай поможем человеку, она явно не в себе, но без селёдки и правда никак». Мужчина помог мне подняться. Нога стрельнула болью, но терпимо.
– До магазина-то хоть далеко?
– Вон он, за углом.
– Давай провожу, а то ты опять упадёшь. А то будешь лежать, за селёдкой ползти... Неловко выйдет.
И мы пошли. Я – прихрамывая, опираясь на мужчину. Собака – гордо вышагивая рядом, явно гордая своей ролью в этой ночной драме.
– Часто ты так? – спросил мужчина.
– Первый раз. Обычно я более организованно за селёдкой хожу. С планом, со шнурками...
– А сегодня что?
– Сегодня организм потребовал. Вы же знаете, когда такое происходит – это как приказ сверху.
Мужчина кивнул. Судя по лицу, он знал. Собака тоже кивнула, хотя откуда ей знать? Или, может, она опять чихнуть собиралась, а мне показалось.
В магазине продавщица сначала испугалась моего вида, но, услышав про селёдку, понимающе закивала:
– Ой, у меня тоже так бывает. Муж говорит – ненормальная, а я не могу. Раз надо – значит надо. Держите селёдку, жирненькая сегодня, хорошая. Лучок брать будете? А может, вам бутылочку беленькой?
– Лук дома есть, – простонала я, протягивая разодранную ладонь с деньгами. – Водку не хочу.
–А хлеб чёрный?
– Хлеб... о господи! Я забыла про хлеб! – во мне проснулась новая волна паники. – Если сейчас без него уйду, какой смысл?!
– Тихо-тихо, – продавщица ловко кинула в пакет кирпичик бородинского. – Выздоравливайте.
Мужчина проводил меня до подъезда. Собака на прощание ещё раз чихнула, – аллергия у нее на меня, что-л.?
– Спасибо вам, – сказала я. – И собаке тоже. Зовут как?
– Алиса.
– Алиса, ты настоящий друг.
Домой я поднималась минут двадцать. Ползла, держась за перила, периодически отдыхая и прижимая к себе драгоценный пакет. На площадке второго этажа меня встретил сосед, который как раз выходил курить.
– Ох ты ж, – сказал он. – Дашка, тебя побили?
– Селёдка, – ответила я коротко.
Сосед не стал переспрашивать. Он просто кивнул, закурил и покачал головой. Решил, видимо, что Дарья маленько того… протекла крышею.
Когда я наконец вползла в квартиру, картошка уже почти сварилась. Идеально. Как будто ждала и знала, что хозяйка идёт не с пустыми руками, что она принесёт то самое, ради чего всё затевалось.
Я села за стол. Разбитая, поцарапанная, с повреждённой ногой и трясущимися руками. На тарелке дымилась рассыпчатая картошка, на тарелочке поменьше лежала жирная селёдка с луком, рядом – ломтик бородинского.
Я подцепила кусочек рыбки вилочкой, положила в рот, прижала его к нёбу языком и закрыла глаза.
– Ну что? – спросило моё «Алитер эго».
– Оно того стоило, – ответила я.
Собственно, так оно и вышло. Не спрашивайте про ногу. Нога нормально. Спрашивайте про картошку. Она была восхитительная. Селёдка и хлебушек тоже. Иногда за лучшим ужином в жизни нужно немного попахать носом асфальт, обрести временных попутчиков в лице собаки Алисы и её хозяина, получить в подарок бородинский хлеб и понять, что мир не без добрых людей. Это горько, больно и унизительно, но рассыпчатая картошечка с жирной селёдочкой и хрустящим огурчиком в половине первого ночи, когда ты наконец добралась, прихрамывая, до стола и понимаешь, что оно того стоило – это, друзья мои, и есть счастье.
Настоящие ценности – они вот такие: неудобные, требующие жертв, но неизбежные. Приятного аппетита.