Дарья Десса. Авторские рассказы
А вот и я
Есть такие истории, которые случаются как будто специально. Как будто кто-то там наверху сидит, смотрит на происходящее внизу и думает: нет, этого недостаточно, сейчас я добавлю ещё вот это – и тогда будет по-настоящему хорошо. Как будто у жизни есть чувство драматургии, и иногда она им пользуется.
Именно такая история случилась со мной и мамой в самый обычный будний день в самом обычном троллейбусе. Мы никуда особо не торопились, настроение было среднее, погода – никакая. Всё складывалось в пользу того, чтобы доехать молча, разойтись по делам и забыть об этом дне как о несущественном эпизоде.
Но троллейбус решил иначе.
Вообще, троллейбус – это особый вид общественного пространства. Не маршрутка, где все зажаты и смотрят строго перед собой, и не автобус, где народу иногда столько, что уже не до социальных наблюдений. Троллейбус – это медленно, просторно и с претензией на камерность. В нем люди почему-то начинают разговаривать с незнакомыми.
Может, потому что едет небыстро. Или окна большие и на улицу смотреть приятно. Ну, или так сложилось исторически: троллейбус всегда был транспортом интеллигентным, вдумчивым, склонным к неспешной беседе.
В тот день он оправдал репутацию в полной мере.
Итак. Едем. Салон полупустой, народ смотрит в окна или в телефоны, мама что-то рассказывает про соседку – в общем, обычная картина городского транспорта во вторник после полудня. Кондукторша, дама средних лет с лицом человека, который давно уже исчерпал запас удивления и нежности к окружающим, сидит на своём месте и методично собирает плату за проезд. Работа у неё такая. Всё понятно.
На одной из остановок заходит школьник лет восьми-девяти, не больше. Куртка застёгнута наполовину, шапка сдвинута на затылок, физиономия серьёзная. На спине такой рюкзак, что сразу понятно: человек несёт на себе весь груз знаний пятого класса, причём в полном объёме и за оба полугодия сразу. Предмет был крупный, тугой и, судя по тому, как мальчик под ним наклонялся вперёд, весил примерно как небольшой холодильник.
Пацан зашёл, отдышался и уставился в окно с видом человека, у которого сегодня был тяжёлый день и который очень надеется, что худшее позади. Кондукторша подняла глаза.
– Молодой человек, оплачиваем проезд.
Мальчик обернулся. Порылся в одном кармане куртки. Потом в другом. Затем, судя по движению, мысленно перебрал все карманы всех вещей, которые на нём были надеты, и пришёл к неутешительному выводу.
– У меня карточка ученическая. Но я её дома забыл. Мне всего три остановки ехать, и рюкзак очень тяжёлый.
Последний аргумент был произнесён с такой искренней убеждённостью, что несколько человек в салоне автоматически обернулись посмотреть. Ученический предмет подтвердил показания: да, тяжёлый, всё правда, отстаньте от ребёнка.
Кондукторша не отстала.
– Нет карточки – плати деньгами. Нет денег – выходи, – это было сказано не зло, но с той железной интонацией, которую вырабатывают годами работы в городском транспорте: я всё слышала, мне всё говорили, ничего нового вы не скажете, правила для всех одинаковы.
Мальчик не двинулся с места. Он просто смотрел на неё серьёзно, без слёз и без скандала и, кажется, искренне не понимал, как можно высаживать человека из троллейбуса, если у него есть ученическая карточка, просто дома осталась, и рюкзак реально очень тяжёлый.
Народ в салоне начал оживать. Сначала это было просто молчаливое неодобрение – то особое коллективное напряжение, которое возникает в общественном транспорте, когда большинство с чем-то не согласны, но ещё не решили, стоит ли это говорить вслух. Потом кто-то сзади буркнул: «Чего пристала к ребёнку». Потом ещё кто-то. Кондукторша держала оборону – повторяла про правила, про карточку, про то, что все так говорят, а на самом деле…
Тут в разговор вступил дядечка. Он сидел через два ряда – мужчина лет пятидесяти пяти, в куртке, с хозяйственной сумкой на коленях, с лицом человека, который за свою жизнь немало поездил в троллейбусах и хорошо знает, как это всё устроено. Он до этого молчал и смотрел в окно. Но, видимо, достигло. Повернулся к кондукторше и сказал негромко с тем особым спокойствием, которое бывает у людей, абсолютно уверенных в своей правоте:
– Слышь, ты, Клава. Отвали от мальца. Чего привязалась? Небось вошёл бы какой-нибудь алкаш – так ты бы и не вякнула.
В салоне немедленно стало тихо. Та тишина, которая бывает, когда кто-то сказал именно то, что все думали, только точнее и громче. Несколько человек украдкой улыбнулись. Мама толкнула меня локтем. Кондукторша открыла рот, закрыла, снова открыла и начала что-то говорить про то, что она просто выполняет свои обязанности и вообще не надо тут.
Дядечка смотрел в окно. Своё слово он сказал. Мальчик с рюкзаком стоял у дверей и ждал своей остановки. Троллейбус ехал. И вот тут – вот именно в этот момент, пока кондукторша ещё договаривала что-то про обязанности, пока дядечка демонстративно смотрел в другую сторону, пока весь салон переваривал только что услышанное – троллейбус подъехал к следующей остановке и двери открылись.
Вошёл он. Алкаш. Самый настоящий. Полный комплект: глаза смотрят в разные стороны и, кажется, договариваются между собой по ходу движения, куда именно; движения плавные и непредсказуемые, как у водоросли в проточной воде – тело знает, что надо куда-то идти, но дополнительных условий не принимает; куртка застёгнута на одну пуговицу из пяти – причём не на ту, – выражение лица торжественное и слегка потустороннее, как у человека, который только что присутствовал на важном мероприятии и ещё не вполне с него вернулся.
От него шёл такой уверенный, многослойный и откровенный запах, что передние ряды почувствовали его появление ещё до того, как увидели. Некоторые даже обернулись – не сразу поняли, что это новый пассажир, а не что-то, случившееся прямо в салоне.
Он ввалился в троллейбус – именно ввалился, потому что вошёл – это не то слово для описания этого процесса. Троллейбус в этот момент тронулся. Алкаш качнулся, потерял вертикаль, сделал несколько широких неуверенных шагов и всем своим весом навалился прямо на кондукторшу.
Она издала звук. Алкаш – человек, надо отдать ему должное, с развитым социальным чутьём – почувствовал, что на него смотрят. Весь салон. Молча. С тем выражением, которое бывает у людей, когда они только что стали свидетелями чего-то настолько идеально совпавшего с только что сказанным, что мозг ещё не успел это обработать. Он медленно обвёл мутным взглядом салон, оценил обстановку и сказал.
– А вот и я!
Это было произнесено с таким искренним радостным удивлением – мол, что, ждали? ну вот, дождались, всё как обещано – что троллейбус грохнул. Все сразу одновременно. Смеялся дядечка с хозяйственной сумкой – уже не сдержанно, а в полный голос, запрокинув голову. Ему вторили задние ряды, которые, может, и не слышали предыстории, но заразились от передних. Хихикала моя мама – она вообще смеётся легко, но тут так, что пришлось держаться за поручень. Хмыкал мальчик с рюкзаком – первый раз за всё это время улыбнулся, и улыбка у него оказалась совершенно замечательная, на пол-лица.
Не смеялась, кажется, только кондукторша. Но она и не могла – приходила в себя. Алкаш стоял посередине прохода и смотрел на всех с видом артиста, который только что получил от зала то, на что рассчитывал. Можно было подумать, что он всё это подстроил – зашёл именно сюда, именно в этот момент с нужной репликой. Что он сидел где-то неподалёку, ждал своего выхода и вышел ровно тогда, когда надо.
Троллейбус ехал дальше. Смех постепенно утихал, но ненадолго – стоило кому-нибудь покоситься на алкаша или на кондукторшу, как всё начиналось заново. Дядечка несколько раз пытался снова принять серьёзный вид и не мог.
Мальчик с рюкзаком вышел на своей остановке. Кондукторша его не остановила. Кажется, она уже забыла о нём или просто решила, что на сегодня с неё хватит. Алкаш доехал до конечной. Или вышел где-то по дороге – я не следила. Он уже выполнил свою роль в этой истории, дальнейшая его судьба в тот день осталась за кадром.
Мы с мамой вышли на своей остановке и ещё минут пять стояли на тротуаре, потому что у нее начиналось снова каждый раз, как она вспоминала это «а вот и я». Потом мы пошли, но ещё раза три останавливались по дороге – вспоминала снова и снова брала меня за рукав, показывая, что идти пока невозможно.
Я думала о дядечке с хозяйственной сумкой. Он, скорее всего, вышел на своей остановке, дошёл домой, разобрал сумку, поужинал. Может, рассказал кому-то за ужином: сегодня в троллейбусе смешное было. А может, не рассказал – из тех людей, которые переживают смешное внутри, тихо. Но фраза его стала той самой нитью, за которую история потянула весь свой узел. Без неё – просто мальчик без билета и алкаш в салоне. С ней – готовый спектакль в трёх актах с идеальной развязкой.
Есть реплики, которые невозможно придумать. Можно написать сотню сценариев, придумать тысячу ситуаций – и всё равно не выйдет. Потому что для такой реплики нужно одновременно: правильный человек, момент, троллейбус, кондукторша и пьяница, который скажет именно то слово, которое превратит случайное появление в идеальный выход. Убери любой элемент – и ничего нет. Просто едут люди, остановка и кто-то зашёл.
А так – вот и я. Нашёл мужик, что сказать.