Холод был нестерпимым. Он не просто обжигал кожу — он мгновенно, до самых костей выстудил всё тело, заставив Раду задохнуться от боли. Девушка вскрикнула, но звук потонул в глухом, низком гуле, исходящем от зеркала.
Она рванулась назад всем телом, пытаясь вырвать руку из железной хватки существа, но ледяные пальцы Духа держали её крепко. Тот, кто ещё секунду назад казался ей прекрасным видением, теперь тянул её к себе, прямо в серебряную рябь стекла. Лицо юноши в зеркале исказилось довольной ухмылкой, как у хищника, поймавшего долгожданную добычу.
— Пусти! — хрипло выдохнула Рада, хватаясь свободной рукой за край стола. Ногти с силой впились в дерево, оставляя борозды. — Чур меня! Чур…
— Слишком поздно, красавица, — голос Духа был похож на шелест сухих листьев на ветру, на звон разбивающихся сосулек. В нём не было человеческих интонаций, только вечное, стылое эхо Зазеркалья. — Ты звала суженого, и я пришёл. Ты искала холодного серебра, а я... я устал от вечной зимы.
Его вторая рука вынырнула из зеркала, прозрачная, сверкающая инеем, и мёртвой хваткой вцепилась в распущенные чёрные волосы Рады. Девушка закричала, в панике откидываясь назад. Тяжёлый стол содрогнулся, свечи погасли, и баня погрузилась в абсолютную, непроглядную тьму.
Но Раде не нужна была свеча. Зеркало теперь излучало собственный, мертвенно-голубой свет.
— Помогите! Господи, помогите! — забилась она, как бьётся птица в когтях ястреба. Где её гордость? Где насмешки над деревенскими парнями? Она готова была сейчас расцеловать чумазые щёки Демида, лишь бы оказаться подальше от этого страшного совершенства.
Она попыталась дотянуться до упавшего на пол серебряного крестика, но Дух резко дёрнул её за волосы, заставляя смотреть прямо в свои пустые глаза. Рада с ужасом поняла, что её ноги уже не касаются пола. Невидимая сила втягивала её в зеркало, словно в водоворот.
— Не кричи, глупая, — прошептал Морок, и его ледяное дыхание обожгло лицо девушки. — Здесь, в моём царстве, серебро никогда не тускнеет. Твоя красота никогда не увянет. Ты будешь прекрасной вечно. Разве не этого ты хотела?
— Нет! Я живая! — Рада изо всех сил ударила кулаком по прозрачной груди существа, но рука словно наткнулась на камень. Костяшки сбились в кровь, но Дух даже не шелохнулся.
Он смотрел на неё с холодным любопытством, словно изучая диковинного зверька. Затем его тонкие губы дрогнули:
— А мне нужна твоя жизнь. Твоя горячая кровь. Твой румянец. Я хочу знать, каково это — сгорать и плакать. Отдай.
Это не было просьбой. Это был приговор.
Морок резко, с невероятной силой потянул Раду на себя. Девушка ударилась грудью о гладкую поверхность зеркала, но стекло не остановило её. Оно пропустило её тело сквозь себя, как густая, вязкая поверхность талой воды. Последнее, что почувствовала Рада перед тем, как её с головой накрыл обжигающий, невыносимый холод Зазеркалья, — это как нечто чужое, древнее и жадное скользнуло мимо неё в обратном направлении.
В следующее мгновение Рада открыла глаза и закричала от дикого, пронизывающего ужаса.
Она стояла в бесконечной, безмолвной снежной пустыне. Тут не было ни неба, ни земли, только кружащийся вихрь сверкающего, режущего глаза серебра и льда. Она бросилась вперёд, но наткнулась на невидимую, твёрдую преграду.
Зеркало, через которое Рада теперь смотрела на мир живых.
По ту сторону стекла на грязном полу старой бани лежало её собственное тело. Тёмные волосы разметались по гнилым доскам, красный сарафан измялся.
Рада колотила кулаками по прозрачной преграде, беззвучно надрывая горло криком: «Верни! Отдай моё тело!», но стекло оставалось глухим к её мольбам.
А по ту сторону, в мире живых, тело Рады вдруг судорожно дёрнулось. Пальцы заскребли по полу, грудная клетка резко поднялась, со свистом втягивая в себя промозглый воздух бани.
Существо, завладевшее её телом, медленно село, опираясь на руки. Оно опустило взгляд на свои новые ладони — с тонкой сеточкой голубых вен на запястьях. Нечисть провела пальцем по одной из них, чувствуя под кожей торопливый, отчаянный стук человеческого пульса.
Тук-тук. Тук-тук.
Существо поднесло руку к лицу и осторожно, почти благоговейно коснулось тёплой щеки. Для духа, веками знавшего только звенящий мороз и мёртвое спокойствие, это ощущение было сродни удару молнии. Жар струился по жилам, обжигая не привыкшее к этому сознание. Воздух в бане, который настоящей Раде казался ледяным, для Морока теперь ощущался как густой, удушливый кипяток. Ему было жарко. Ему было больно. И это было... восхитительно.
«Рада» запрокинула голову и издала странный звук — не то смех, не то всхлип. Звук этот, вырвавшийся из девичьего горла, был хриплым, ломаным, словно нечисть только училась управлять человеческими связками.
Она с трудом поднялась на ноги. Тело казалось невероятно тяжёлым, неповоротливым, полным странных жидкостей и тяжести, но это было её тело. Живое. Настоящее.
Существо посмотрело на опрокинутый стол. Там, среди разбросанных вещей, тускло поблёскивал брошенный серебряный крестик. Морок брезгливо отшвырнул его ногой в самый темный угол бани — такие игрушки ему были ни к чему. А вот красный тканый пояс он поднял. Осторожно, неумелыми, подрагивающими движениями подпоясал сарафан.
Затем «Рада» медленно повернулась к зеркалу.
Настоящая Рада, запертая в ледяной тюрьме, метнулась к стеклу, прижимаясь к нему своим бестелесным, сотканным из инея лицом. В её некогда надменных глазах плескалась дикая, животная мольба. Она рыдала без слёз, потому что в Зазеркалье слёзы замерзали ещё до того, как успевали родиться.
Морок в теле девушки подошёл вплотную к стеклу. Он оглядел бывшую хозяйку своего тела сверху донизу, склонив голову набок — в точности так же, как делал это несколько минут назад, будучи ледяным юношей.
Он поднял руку и приложил ладонь к стеклу, прямо поверх беснующейся пленницы. От живого тепла на поверхности зеркала мгновенно расплылось мутное пятно конденсата, скрывая искажённое ужасом лицо настоящей Рады.
— Теперь это моё, — прошептал Морок девичьими губами.
Существо отвернулось, подобрало с лавки полушубок и, неловко переступая ещё плохо слушающимися его ногами, направилось к выходу из бани. Оно толкнуло тяжёлую дверь и вышло в ночь.
Морозный ветер тут же ударил в лицо, бросив в глаза горсть колючего снега. Настоящая Рада съежилась бы, закуталась бы в платок. Но Морок лишь расправил плечи и жадно вдохнул ледяной воздух полной грудью, наслаждаясь тем, как холод снаружи сталкивается с неведомым, обжигающим жаром человеческого сердца внутри.
Где-то вдалеке, среди сугробов, виднелись огоньки деревни. Там были люди, горел огонь в печах и кипела жизнь. И нечисть, впервые почувствовавшая вкус этой жизни, неуверенным, спотыкающимся шагом побрела на свет, оставляя за спиной заброшенную баню и навсегда замерзшее в старом зеркале лицо гордой красавицы.