Утро выдалось ясным и режуще-морозным. Солнце, холодное и бледное, пробилось сквозь заледенелое оконце избы, мазнув золотистым лучом по лицу спящей девушки.
Она открыла глаза. В груди что-то ритмично, тяжело ухало — тук-тук, тук-тук. Этот звук оглушал, пугал и приводил в дикий, первобытный восторг. Дух, веками знавший лишь звенящую тишину ледяных пустошей, теперь лежал на пуховой перине и слушал, как по его новым, тоненьким венам с гулом бежит горячая кровь.
В избе было жарко натоплено. Для прежней Рады это было привычным уютом, но для Морока воздух казался тяжёлым, удушливым кипятком. На лбу девушки выступила испарина. Существо с удивлением стёрло пальцами влагу, растерев её между подушечками. Вода, рождённая самим телом. Чудо.
Ночью Морок с трудом добрался до дома Рады и, совершенно измотанный, рухнул на кровать, забывшись тяжёлым, беспокойным, человеческим сном — впервые за многие века своего существования. Он не чувствовал, как мать Рады, напуганная странным поведением дочери, ночью то и дело проверяла, нет ли у девушки жара, и кутала её тяжёлым лоскутным одеялом.
Это одеяло стало источником первого кошмара Морока — ему казалось, что кто-то навалился на него и душит, не давая вздохнуть полной грудью. В конце концов это и разбудило его.
Наконец, откинув одеяло, «Рада» спустила босые ноги на деревянный пол. Шагнула неуверенно, по-птичьи перенося вес, привыкая к тяжести костей и мышц. Управлять человеческим телом было не так просто. Немного потоптавшись у кровати, она, ведомая привычкой тела, подошла к рукомойнику, но умываться не стала — её взгляд приковало большое зеркало в резной деревянной раме, висевшее на стене.
Привычка смотреться в любую поверхность, способную создавать отражения, была у прежней хозяйки тела в крови. Но теперь перед зеркалом стоял тот, для кого Зазеркалье было родным домом.
Морок в теле Рады приблизился вплотную к мутноватому стеклу и улыбнулся. Улыбка вышла кривоватой, непривычной, обнажив ровные белые зубы.
Отражение девушки в комнате в точности повторяло её движения. Но вот за отражением, в бесконечной, затянутой серой снежной мглой глубине, металась другая фигура.
Настоящая Рада.
Она была там, в его мире. Бледная, с посиневшими от лютого мороза губами, она колотила кулаками по невидимой преграде, разделяющей их. Её некогда роскошный сарафан покрылся инеем. Она беззвучно кричала, умоляя вернуть ей её жизнь, её тепло, её мир.
«Рада» по ту сторону, в тёплой избе, неспешно взяла со стола деревянный гребень.
— Как тебе моя зима, красавица? — шёпотом, одними губами произнес Морок. Голос его, теперь девичий, звучал непривычно плавно. — Холодно, правда? Никакие шелка там не согреют.
Девушка в зазеркалье рухнула на колени, закрывая лицо руками, содрогаясь от беззвучных рыданий.
Морок удовлетворенно хмыкнул, медленно и с наслаждением проводя гребнем по густым чёрным волосам. Ему нравилось это зрелище. Нравилось чувствовать свою власть, нравилось смотреть, как та, что так кичилась своей красотой, теперь медленно превращается в безликую ледяную статую в его царстве.
— А мне здесь нравится, — продолжила «Рада», прижимая тёплую ладонь к стеклу, прямо туда, где с той стороны билась настоящая хозяйка тела. — Мне так горячо. Так больно и сладко. Я буду беречь твоё тело. Обещаю.
Она отвернулась от зеркала, оставив пленницу биться в отчаянии, и принялась одеваться. Непривычные одежды смущали, но Мороку понравилось перебирать яркие сарафаны, примерять их, неспешно осматривая себя в зеркале. Остановив выбор на синем, расшитом золотыми нитями, наряде, Морок оделся, аккуратно завязал пояс-оберег, усмехаясь над тем, как наивны люди в своих представлениях о том, что может их сберечь, и замер в раздумьях. Надевать полушубок не хотелось, в нём было слишком жарко, но если появиться на морозе без него, это будет подозрительно. Да и нужно привыкать быть человеком.
Выйдя на крыльцо, «Рада» замерла. Деревня просыпалась. Скрипел снег под полозьями саней, мычали коровы, перекликались бабы у плетня. Вся эта шумная, суетливая жизнь обрушилась на духа разом.
«Рада» сошла с крыльца, ступая осторожно, словно по тонкому льду, и направилась туда, где накануне вечером была брошена выкованная Демидом роза. «Глупая девчонка, — думал Морок, сохранивший все воспоминания бывшей хозяйки тела. — Не ценила тепло».
Снег был нетронут. «Рада» опустилась на колени и принялась разгребать сугроб голыми руками. Мороз покусывал кожу, пальцы краснели, но для нечисти этот холод был ласковым, как поцелуй матери. Наконец пальцы нащупали тяжёлый металл.
Цветок был ледяным, но Дух знал: он рождён в огне. В нём ощущалась яростная, испепеляющая сила, которой Морок так жаждал.
— Рада? — раздался за спиной удивлённый голос.
Девушка медленно обернулась. У калитки стояла Дуняша и смотрела на подругу расширенными глазами. Что-то неуловимо изменилось в первой красавице деревни. Она сидела в сугробе без варежек, с растрёпанной косой, и смотрела на Дуняшу... странно. Не свысока, как обычно, а словно видела её впервые в жизни.
— Что ты там ищешь поутру? — робко спросила Дуняша, поёжившись. От Рады словно веяло сквозняком. — И гадала ли ты ночью? Вернулась-то тихо, я и не слышала...
— Гадала, — плавно, почти нараспев ответила «Рада», поднимаясь на ноги и стряхивая снег с подола. — Суженого видела. Ох, и красив же он был, Дуняша. Лицом белее снега и краше солнца. Да только... холодный очень. А я замёрзла.
Она прижала ледяную железную розу к груди и, не говоря больше ни слова, прошла мимо опешившей подруги. Освоившись, шла теперь легко, словно летела, на касаясь земли.
Ноги сами несли её на край деревни, туда, откуда доносился ритмичный, тяжёлый звон.
Дзинь. Дзинь. Дзинь.
Кузня стояла на отшибе. Из широкой трубы валил густой чёрный дым, а внутри, в полумраке, полыхало оранжевое, слепящее пламя горна. Для духа зимы это место должно было казаться адом, средоточием погибели. Но Морока тянуло туда, как мотылька на пламя.
«Рада» переступила порог кузни.
Волна нестерпимого, сухого жара ударила ей в лицо. Кожа мгновенно покрылась испариной, лёгкие обожгло. Внутри закричал былой инстинкт порождения Зимы — беги, растаешь, погибнешь! — но человеческое сердце в груди забилось так сладко и часто, что она шагнула дальше.
У наковальни стоял Демид. По пояс раздетый, перепачканный сажей, блестящий от пота. Взмах тяжёлого молота — удар! Сноп золотых искр брызнул во все стороны, освещая его суровое, сосредоточенное лицо. В этот миг для Морока не было существа прекраснее. Демид был богом огня, повелителем того самого тепла, которого нечисть жаждала всю свою вечность.
Кузнец опустил молот и вытер лоб тыльной стороной руки. Заметив фигуру у входа, он нахмурился.
— Пришла поглумиться? — глухо спросил он, и в голосе его звякнула обида. — Или посмотреть, не испачкаю ли я твой наряд одним своим видом? Иди домой, Рада. Праздник кончился.
Но девушка не ушла. Она медленно, словно зачарованная, подошла ближе. Встала так близко к раскалённому горну, что края ее полушубка едва не начали тлеть. Свет пламени заплясал на её бледном лице, отразился в тёмных глазах, в которых больше не было ни капли гордыни.
— Я замёрзла, Демид, — тихо произнесла она. Голос её дрогнул, и в нём послышалась такая неприкрытая, беззащитная искренность, что кузнец опешил.
Она протянула руку — на раскрытой ладони лежала та самая чёрная железная роза, которую настоящая Рада прошлым вечером брезгливо швырнула в сугроб.
— Я нашла её, — сказала «Рада», глядя на парня снизу вверх. — Сейчас она холодная, но ты сделал её в огне. В тебе столько огня...
Демид стоял, как громом поражённый. Он не понимал, что происходит. Где ядовитые слова? Где презрительно вздёрнутый подбородок? Перед ним стояла девушка, которую он любил больше жизни, но смотрела она на него так, словно он теперь был для неё единственным источником света в кромешной тьме.
— Приколи её мне, — попросила она, делая ещё один робкий шаг к нему. — Пожалуйста.
Кузнец вытер испачканные сажей руки о дерюжку. Пальцы его дрожали, когда он осторожно, боясь спугнуть это невероятное видение, взял из её рук кованый цветок. Затем неумело, стараясь не тянуть волосы, приколол розу к чёрным прядям.
Его горячие, мозолистые пальцы случайно коснулись её виска.
Рада судорожно выдохнула, прикрыв глаза. От этого мимолетного, обжигающего прикосновения по её новому телу прокатилась волна небывалого блаженства. Жизнь. Вот она, настоящая жизнь, бурлящая и горячая.
А Демид, глядя на её умиротворенное лицо, вдруг почувствовал, как огромная, тяжёлая глыба льда, сковывавшая его сердце со вчерашнего вечера, с треском раскололась и растаяла без следа. Он не знал, какое чудо произошло в эту святочную ночь. Он не знал, кто или что смотрит на него из-под длинных чёрных ресниц.
Он знал только, что его ледяная королева наконец-то оттаяла. И больше он не позволит ей замерзнуть.
Окончание следует...