Глава 4
"Дядя Слава, — мысленно прошептала она, — твоя смерть не будет напрасной. И бедная Лидия Семеновна... она героиня."
В больнице ее принял травматолог — паренек лет тридцати с уставшими глазами дежурного врача. Посмотрел на рентген и присвистнул:
— Везучая вы, тетенька. С четвертого этажа — и только ушибы да растяжение. Ангел-хранитель, видно, крылья подставил.
— Не тетенька я, — буркнула Анастасия Петровна, — а следователь. И не упала, а выпрыгнула.
Врач поднял брови:
— Из окна? Сами? А это зачем же?
— От убийц убегала.
— О.., — паренек явно не знал, как на это реагировать. — Ну... поберегите себя, хорошо? В вашем возрасте такие трюки не проходят даром.
"В моем возрасте, — мысленно фыркнула она. — А что делать, если жизнь заставляет?"
В коридоре ее ждали Михаил Сергеевич и Комарова. Петров нервно курил у окна, а полковник что-то строчила в блокноте.
— Ну как, жива? — с облегчением спросил Михаил Сергеевич, бросая окурок в урну.
— Пока да. Что с делом?
— Движуха началась, — сказала Комарова, не поднимая глаз от записей. — Волков в Москве. А твою медсестру Рыжкову мы нашли — работает в частной клинике, процедурная медсестра. Завтра к ней заедем.
Анастасия Петровна вздохнула:
— А вдруг она тоже в доле? Вдруг молчать будет?
— Тогда найдем способы развязать ей язык, — спокойно ответила Комарова. — У меня опыт есть.
Ночевала Анастасия Петровна в ведомственной гостинице — маленький номерок с железной дверью и решетками на окнах. Охранник — молодой лейтенант Морозов — дежурил в коридоре.
— Если что нужно — стучите, — сказал он, представляясь. — Я здесь буду до утра.
"Морозов, — подумала она с грустной иронией. — Как покойная Лидия Семеновна. Хоть имя хорошее..."
Легла на узкую казенную кровать и уставилась в потолок. Спать не хотелось — мысли роились в голове, как пчелы в потревоженном улье. Утром она была обычной дачницей, которая переживала о соседе. А теперь стала главной свидетельницей в деле о серийных убийствах.
"А что, если бы я не пошла к дяде Славе? — думала она. — Если бы решила, что не мое дело? Он бы так и лежал в сарае до весны. А эти изверги остались бы безнаказанными."
Но она пошла. Потому что иначе не могла — не такое воспитание. Чужая беда всегда была своей болью.
Утром разбудил звонок Комаровой:
— Анастасия Петровна, подъем! Через час едем к медсестре. И новость — Волков вчера экстренно вылетел из Москвы. Самолет в девять утра.
— Значит, пронюхал что-то, — вздохнула Анастасия Петровна, натягивая вчерашние носки.
— Похоже на то. Поэтому торопимся — нужно успеть с Рыжковой поговорить, пока он не принял меры.
Частная клиника "Медлайф" была из тех заведений, где лечатся люди с деньгами. Стекло, мрамор, живые цветы в холле. Клавдию Васильевну нашли в процедурном кабинете — седенькая женщина с натруженными руками и добрыми глазами ставила капельницу солидному дяденьке.
— Потерпите, Григорий Семенович, — ласково говорила она, — сейчас закончим, и полегчает.
— Клавдия Васильевна Рыжкова? — окликнула ее Комарова, показывая корочку.
Медсестра обернулась — и лицо у нее стало как мел.
— Полковник Комарова, управление собственной безопасности. Поговорить нужно.
— Я... я не могу сейчас, — залепетала Рыжкова, и руки у нее затряслись. — Пациенты...
— Клавдия Васильевна, — мягко сказала Анастасия Петровна, подходя ближе, — мы все знаем. Про больницу, про эксперименты. Лидия Семеновна мне рассказала. Перед смертью.
— Лидия Семеновна умерла? — ахнула медсестра, и капельница чуть не выскользнула из рук. — Когда? Как?
— Убили, — коротко сказала Комарова. — Вчера. Как и Вячеслава Короткова.
Клавдия Васильевна тяжело опустилась на стул. Пациент — дядька в дорогом костюме — недовольно засопел:
— Что происходит? Я плачу деньги за процедуры, а не за театральные представления!
— Григорий Семенович, — прошептала медсестра, — подождите немного, пожалуйста...
— Я знала, — тихо сказала она, обращаясь к Анастасии Петровне. — Всю жизнь знала, что это всплывет. Ночами не спала, думала — вот придут и арестуют.
— Мы не за арестом пришли, — успокоила ее Анастасия Петровна. — За правдой. Клавдия Васильевна, помогите наказать тех, кто всем этим командовал. Кто наживался на людских страданиях.
— Но я же тоже... — всхлипнула женщина, — я же тоже участвовала! Уколы ставила, таблетки давала...
— Вы подчинялись приказам, — сказала Комарова. — А тот, кто приказывал, должен сидеть.
Клавдия Васильевна закрыла лицо ладонями:
— Знаете, что хуже всего? Мы искренне думали, что делаем доброе дело. Что помогаем науке, лечим будущих больных. Нам так говорили — вы, дескать, герои, участвуете в великом деле... А на самом деле мы людей убивали. За деньги убивали.
Пациент возмущенно фыркнул:
— Что за бред? Медсестра, вы в своем уме?
— Григорий Семенович, — устало сказала Рыжкова, — идите к администратору. Пусть другую медсестру пришлют. А я... я больше не могу.
И она заплакала — тихо, безутешно, как плачут те, кто всю жизнь носил в душе страшную тайну.
— Расскажите, — попросила Анастасия Петровна, присаживаясь рядом. — Расскажите все. Пусть хоть теперь правда откроется.
И Клавдия Васильевна, всхлипывая и утирая слезы, начала свой рассказ.
— Началось все в восемьдесят седьмом, — говорила Клавдия Васильевна, комкая в руках бумажную салфетку. — Приехал из Москвы этот... Волков. Молодой был тогда, красивый, в дорогом костюме. Собрал всех врачей и главный медперсонал. Говорит — участвуете в секретной программе по испытанию новых препаратов. Государственное задание, дескать, оборонного значения.
— И вы поверили? — тихо спросила Анастасия Петровна.
— А как не поверить? — всхлипнула медсестра. — Времена такие были — что скажут сверху, то и делаем. Да и деньги обещали хорошие. А у меня тогда дочка маленькая была, мужа после армии комиссовали инвалидом...
Она замолчала и посмотрела в окно, за которым медленно кружились снежинки.
— Сначала все выглядело без подозрений, — продолжила она. — Вместе с ампулами нам давали четкие инструкции. Говорили — это новое лекарство от рака, или от диабета, или от сердечных болезней. Мы должны были вводить их определенным пациентам и фиксировать реакцию.
— Пациенты знали? — спросила Комарова.
— Нет, — Рыжкова покачала головой. — Нам сказали — они все равно тяжелобольные, а новые лекарства могут им помочь. Зачем расстраивать людей лишними объяснениями?
Анастасия Петровна почувствовала, как у нее сжимается сердце. Обычная человеческая логика — не расстраивать, не пугать. А на деле — преступление против человечности.
— Поначалу все шло нормально, — продолжала медсестра. — Некоторые пациенты даже лучше себя чувствовать начинали. Мы радовались — вот, думали, и правда помогаем людям выздороветь. А потом...
Она снова замолчала, и по щекам потекли слезы.
— Что потом, Клавдия Васильевна? — мягко подтолкнула ее Анастасия Петровна.
— Потом люди начали умирать. Не так, как от своих болезней — тихо, постепенно. А страшно. С судорогами, с болями, с криками. Помню одну женщину — Анна Федоровна звали, рак желудка у нее был. После укола у нее начались такие мучения... Она кричала трое суток. А потом умерла.
Рыжкова зажала рот ладонью, пытаясь сдержать рыдания.
— Мы к главврачу пошли, к Лидии Семеновне. Говорим — что-то не то с лекарствами, люди мучаются. А она нам — молчите, это секретная программа, все под контролем. Науке нужны жертвы.
— И вы молчали? — В голосе Комаровой не было осуждения, скорее печальное понимание.
— Молчали, — кивнула медсестра. — Боялись. Работу потерять, под суд попасть. Да и деньги платили... каюсь, нужны были очень. Дочка больная, мужу лечение требовалось...
— Сколько человек погибло? — спросила Анастасия Петровна.
— Точно не знаю. Много. Больше сотни, наверное. Вячеслав Иванович считал, записи вел тайные. Он один из нас возмущался, говорил — это же убийство! А мы... мы трусили.
Клавдия Васильевна достала из кармана старенький платочек и промокнула глаза.
— Знаете, что самое страшное? — тихо сказала она. — Я до сих пор их лица помню. Всех, кого мы... кого я убила. По ночам снятся. Анна Федоровна, дедушка Петр Васильевич, молодая девочка Светочка — ей всего двадцать было...
— Клавдия Васильевна, — Анастасия Петровна взяла ее за руку, — вы не убийца. Вы жертва системы, как и те пациенты.
— Нет! — резко возразила медсестра. — Я могла отказаться. Могла уволиться, уехать. А я молчала и колола, колола, колола... За деньги колола!
Она плакала уже навзрыд, и Анастасия Петровна чувствовала, как и у нее самой подступают слезы. Сколько же боли, сколько вины носила в себе эта женщина все эти годы.
— Когда программу закрыли? — спросила Комарова.
— В девяносто первом. Приехал опять этот Волков, уже в генеральском чине, и сказал — все, кончаем. Документы уничтожаем, язык держим за зубами. Кто проговорится — пожалеет.
— И все молчали?
— Все. Кроме Вячеслава Ивановича. Он документы спрятал, фотографии сделал. Говорил — когда-нибудь все равно правда откроется. А недавно позвонил мне, сказал — все, Клава, больше молчать не могу. Совесть заела.
— И что вы ему ответили?
— Отговаривала, — честно призналась Рыжкова. — Боялась. Думала — зачем ворошить прошлое? Людей уже не вернуть, а себя только погубим. Но он не слушал. Говорил — буду рассказывать всем, кто захочет слушать.
Анастасия Петровна вздохнула. Получается, Вячеслав решился на этот шаг в одиночку. И поплатился за это жизнью.
— Клавдия Васильевна, — сказала она, — сейчас у вас есть шанс искупить вину. Дать показания, помочь наказать организаторов. Вячеслав Иванович мертв, Лидия Семеновна тоже. Вы — единственная живая свидетельница.
— А что со мной будет? — спросила медсестра. — Посадят?
— Не знаю, — честно ответила Комарова. — Но если будете сотрудничать со следствием, это зачтется. И потом — давность большая, обстоятельства смягчающие...
Рыжкова помолчала, глядя на свои натруженные руки.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Расскажу все. И покажу, где документы спрятаны. У меня тоже кое-что сохранилось — списки препаратов, даты смертей. Все эти годы боялась выбросить, думала — а вдруг пригодятся?
— Где? — быстро спросила Комарова.
— Дома, в старой швейной машинке. В тайном отделении.
Анастасия Петровна почувствовала, как учащается сердцебиение. Значит, доказательств будет достаточно. Волкова удастся взять с поличным.
— Клавдия Васильевна, — сказала она, — а вы помните кого-нибудь еще из участников программы? Кто остался жив?
— Из врачей никого, — покачала головой медсестра. — Все или умерли, или уехали. А из сестер... да, есть одна. Валентина Сергеевна Кротова. Она тогда в хирургии работала, тоже в программе участвовала.
Предыдущая глава 3:
Далее глава 5: