Часть 11. Глава 36
Лес принял его.
Принял молча, равнодушно, как принимает всё: рождение зверя, его бег и смерть. Начало марта в Ленинградской области – это еще не весна. Это глубокая, лютая зима, которая лишь делает вид, что собирается сдать позиции. Мороз стоял под двадцать, и воздух звенел от этого холода, как натянутая струна. Снег под ногами скрипел так, что, казалось, этот звук разносится на километры вокруг, выдавая каждый шаг.
Сухой продирался сквозь чащу, не чувствуя веток, хлещущих по лицу. Снег, поначалу глубокий и рыхлый, набился в ботинки, холодной слизью заползал под штанины, но он не замечал и этого. Адреналин жег кровь, превращая ее в чистый эфир, который гнал тело вперед, прочь от железной хватки подвала, прочь от смерти, оставленной там, в доме Онежской.
Петлял, как заяц. Это был не просто инстинкт – это была наука, вбитая годами тренировок и участия в опасных военных операциях. Пройти по замерзшему руслу ручья, где ветер сдул снег до самого льда, чтобы не оставлять следов, прыгать с кочки на кочку, сбивая возможных преследователей с толку, сделать широкую дугу и вернуться почти к своему следу, чтобы запутать тех, кто пойдет за ним. Он не знал, есть ли погоня. В том хаосе, который устроил в доме Онежской, вряд ли кто-то сразу сообразил, что произошло. Два трупа – это весомый аргумент для временной паузы.
Но в то же время Сухой понимал: Буран – не тот человек, кто станет брать паузу. Он пошлет всех, кого сможет. И если свои не справятся, натравит федералов, подключит копов, состоящих у него в услужении. Это лишь вопрос времени.
Мысль о Буране заставила киллера стиснуть зубы так, что скулы свело судорогой. Только сейчас, забираясь все глубже в зимний лес, он начал осознавать всю глупую парадоксальность своего положения. Он сбежал от уголовного авторитета, чтобы обрести свободу. А стал диким зверем, на которого объявлена охота.
Небо уже начало сереть, когда Сухой вышел на опушку. Глаза, привыкшие к пелене снегопада, уловили ровный геометрический силуэт, чуждый этому дикому лесу. Охотничий домик. Но не та покосившаяся избушка на курьих ножках, какую можно ожидать встретить в чаще. Добротный сруб из брёвен, большие пластиковые окна, антенна на крыше. Чувствовалось, что здесь не просто бывают наездами – здесь периодически довольно долго живут. Или по крайней мере очень тщательно готовятся к приездам.
Сухой замер за толстым стволом старой ели. Снег тут же начал заметать его следы, но это слабое утешение. Он вслушивался в тишину, разрываемую потрескиванием деревьев на морозе. Домик молчал. Ни дыма из трубы, ни слепящего света в окнах, ни звуков работающего генератора. Холодная, мертвая консервация.
Он обошел строение по широкой дуге, держась в тени деревьев. Собачьей будки нет, следов на свежем снегу тоже – ни человечьих, ни звериных. Машины поблизости не видно, но это ни о чем не говорит: могли оставить где-то неподалёку или вон в том дощатом сарае. Минут десять киллер просто наблюдал, прислушиваясь к своим внутренним радарам, обостренным до предела. Чисто.
К двери подбирался ползком, по-пластунски, чтобы не создавать лишней возни. Ручка – добротная, стальная, но замок оказался простым, бытовым. Для кого-то это преграда, для него – досадное недоразумение. Отмычки у него, конечно, не было. Но был кусок ржавой проволоки, найденный у сарая, – то ли от старой клетки, то ли ещё от чего. Сухой разогнул его, на ощупь, почти не глядя, придал нужный изгиб. Секунда возни с цилиндром – и язычок замка щелкнул.
Киллер ввалился внутрь, мгновенно прикрыв за собой дверь. Внутри было темно, хоть глаз выколи, и холодно, как в погребе. Только через минуту глаза начали различать очертания: добротная мебель, камин, сложенный из камня, на стенах – шкуры, голова оленя на стене. На кухне, куда он пробрался, царил искусственный порядок, какой бывает только в жилье, где не живут постоянно, а лишь приезжают отдыхать.
Вскоре Сухой нашел, что хотел, – упаковку макарон в шкафчике. Соль и перец тоже присутствовали. Голод навалился внезапно, тупой болью под ложечкой. Он не ел, кажется, вечность. Но сначала – вода. Выходить на улицу за снегом было рискованно, но выбора не оставалось. Пришлось. Киллер набрал в кастрюлю самого чистого, верхового снега, и вернулся в домик. Теперь нужно было растопить его. Камин. Дрова в ящике рядом – сухие, колотые, готовые к употреблению. Хозяева явно готовились. Спичек не было – пришлось шарить по карманам, пока не нашел зажигалку. Береста, щепки, пара полешек – пламя занялось быстро, жадно облизывая сухое дерево.
Сухой поставил кастрюлю на край камина, на импровизированную подставку из камней. Потом сварил макароны. Ел прямо из кастрюли, руками, обжигаясь, не чувствуя вкуса, просто заталкивая в себя горячее, чтобы остановить дрожь, которая начала бить его, как только тепло от камина коснулось спины.
Сытость принесла не покой, а тяжесть. И вместе с ней пришла ясность. Нужно было обезопасить себя. Он нашел в чулане бельевую веревку – крепкую, синтетическую. Вышел на крыльцо, убедился, что следы его уже почти замело, вернулся и запер дверь изнутри. Одним концом веревки намертво примотал ручку двери к ножке тяжелого дивана, стоящего у стены. Теперь, чтобы войти, нужно или ломать дверь, или двигать диван. В любом случае шума будет много.
Киллер перетащил поближе к камину ковёр, сгреб с дивана плед и бросил рядом, прямо перед огнем. Лег, чувствуя, как жар плавит ледяную корку, в которую превратилась его одежда. Мысли ворочались тяжело, как жернова. И только сейчас, глядя на пляшущие языки пламени, до него дошло. Он совершил не просто побег, а один из самых безбашенных, безрассудных поступков в своей жизни.
Наверное, надо было остаться. Смириться, перетерпеть, продолжить работать на Бурана. Ведь его статус от побега не изменился – был заложником, а превратился в дичь. Только раньше у него была хоть какая-то крыша, пусть и в виде подвала, а теперь – лес, мороз и статус «врага номер один» для всей братвы.
– Вот же, – прошептал он в пустоту. Голос прозвучал хрипло, глухо, словно чужой.
Он представил, как Буран сейчас мечет громы и молнии. Как названивает своим людям, как обещает награду за его голову. А может, уже позвонил кому-то из силовиков, и сейчас ориентировки с портретом Сухого разлетаются по всем постам. Какой повод? Да хотя бы те два покойника в доме Онежской. Да, преступники. Но ведь способ их убийства не назовёшь самообороной. К тому же откуда у простого гражданина «Винторез»?
Мысли путались, наливались свинцовой усталостью. Глаза слипались сами собой. Огонь в камине мерно потрескивал, распространяя вокруг тяжелое, дремотное тепло. Сухой попытался встать, чтобы подбросить дров, но тело не слушалось. Его просто вырубило – сон навалился внезапно, как удар по голове, провалив сознание в темноту.
***
– …только попробуй дернуться. Я тут же выстрелю тебе в лоб.
Голос прозвучал негромко, но в абсолютной тишине домика он показался раскатом грома. Сухой мгновенно, еще до того, как сознание окончательно вернулось, сжался в тугой комок, готовый к прыжку. Но инстинкт самосохранения, пересиливший все, заставил его замереть. Он почувствовал это. Нечто холодное, круглое, упирающееся точно в переносицу. Дуло.
Киллер медленно открыл глаза. Прямо над ним, в каком-то полуметре, чернел срез автоматного ствола. Взгляд скользнул выше – по руке, держащей оружие, по плечу, по лицу. Сухой стиснул зубы так, что они, кажется, хрустнули.
Буран. Он стоял перед ним в расстегнутом тулупе, из-под которого виднелся свитер. Лицо авторитета было напряжённым. Рядом с ним, чуть поодаль, маячили еще двое, но Сухой не стал их рассматривать. Бесполезно. Игра проиграна. Будь вор в законе один, возможно, удалось бы с ним справиться. Но когда на тебя наставлены три ствола…
Киллер повел глазами в стороны, пытаясь оценить обстановку. Диван, которым он подпирал дверь, был аккуратно отодвинут. Веревка, разрезанная ножом, валялась на полу. Как они вошли так тихо? Сколько он проспал? Час? Два? Этого не могло быть. Он спит слишком чутко, чтобы не услышать, как открывают дверь. Значит, был либо другой вход, либо они ждали, пока отключится.
– Глазами не стреляй, – так же ровно произнес Буран. – Толку никакого. Вставай медленно. Считаю до трех. Если дернешься – пуля в лоб. Раз.
Сухой лежал неподвижно, глядя в глаза Бурану.
– Два.
– Я тебя понял, – выдохнул киллер. Голос сел окончательно, превратившись в сип.
Авторитет сделал два шага назад, но ствол автомата не опустил. Он кивнул своим людям, и те мгновенно исчезли, выйдя из домика. Остались только они двое – авторитет и киллер, сидящий на полу перед остывающим камином.
– Вставай, – приказал Буран. – Разговор есть.
Сухой осторожно поднялся. Руки держал на виду, не делая резких движений. Встал, замер, глядя в пол. Голова гудела, тело ломило после сна на твердом.
– Я не буду сразу стрелять, – произнес Буран, и в его голосе впервые проскользнула какая-то человеческая нотка. – Только потому, что ты спас мою сестру.
Сухой поднял глаза. Авторитет смотрел на него тяжело, исподлобья.
– Хотя, поверь, мне очень хочется прикончить тебя прямо здесь и сейчас. Хотя бы за то, что ты теперь знаешь, кем она мне приходится. Это знание – смертельный груз. Для любого. Но я этого не сделаю.
Он сделал паузу, давая словам улечься в голове у Сухого.
– Ты мне еще нужен. То самое задание, о котором тебе говорили в особняке, еще в силе. И для меня оно важнее, чем твой холодный труп. Так что поступим следующим образом.
Буран опустил автомат, но продолжал держать его наготове, стволом в пол.
– Я понял, что ты способен от меня убежать. И в цепи тебя заковывать больше не стану – бесполезно. В особняке выделю комнату. Будешь жить там, под присмотром, но без наручников. Как выполнишь задание – встретимся, поговорим. Даю слово, что возвращать в подвал тебя больше не буду.
Сухой молчал, переваривая информацию.
– У тебя два варианта, – жестко закончил Буран. – Или пуля в лоб прямо сейчас. Или работа на меня. Договорились?
Киллер поднял голову и посмотрел прямо в глаза авторитету. Взгляд у него был тяжелый, холодный, как этот мартовский лес за окном.
– Да, я тебя понял, – сказал он ровно. – Согласен. Буду на тебя работать. Но только при одном условии.
Глаза Бурана сузились.
– Я слушаю.
– Если уж хочешь приказывать, то пусть это будешь только ты. Лично. И никто из твоей братвы. И ещё. Твоей шестёркой я никогда не встану. Ко мне и ты, и твои люди будут относиться уважительно. Хотя бы как к наемному работнику, а не как к собаке на коротком поводке. Согласен?
На мгновение в домике повисла тишина. Буран смотрел на него, и непонятно было, о чем он думает. Потом неожиданно авторитет переложил автомат в левую руку, а правую протянул киллеру.
– Согласен. Договорились.
Сухой пожал её. Ладонь у Бурана была сухая и горячая. Рукопожатие вышло коротким, мужским, без лишних эмоций.
Авторитет развернулся и, не оглядываясь, первым вышел из домика. Сухой медленно двинулся за ним. На улице стояла плотная группа машин – черные внедорожники, тонированные, с работающими двигателями. Люди Бурана курили, прячась за капотами от ветра. При появлении босса все затушили сигареты и начали рассаживаться.
Сухой забрался в один из джипов, куда указал ему Матрос. Буран уже сидел впереди, на месте пассажира. Мотор взревел, колонна развернулась и двинулась по едва заметному просёлку, ломая свежий наст, по которому всего несколько часов назад Сухой уходил в никуда.
Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. О том, как его смогли найти, думать не стал. В этом не было никакого смысла. Нашли – и нашли. Может, жучок в одежде, значит, кто-то видел случайно, значит, просто повезло им. Теперь это неважно. Важно было другое. Он снова ехал в особняк Бурана. Но теперь – на других условиях. Или ему только казалось, что на других. Время покажет.
Машины неслись по заснеженной дороге, увозя его все дальше от призрачной свободы и обратно – в клетку. Только клетка эта теперь будет с подогревом и без решеток. Но клетка ли? Или это шанс? Сухой не знал ответа. Он просто сидел и смотрел, как за окном проплывают белые от снега ели, такие же молчаливые и безучастные, как и он сам.