Часть 11. Глава 35
Разговор у Андрея Боровикова со своим отцом, генерал-майором СК, выдался непростым. Константин Яковлевич, как человек принципиальный, буквально ненавидел тех, кто пытался когда-либо вывести человека из-под ответственности. За долгие годы службы через его руки прошли тысячи дел, и он привык, что закон есть закон, нарушил – ответишь. Никакие личные связи, никакие мольбы и уговоры не могли поколебать его позиции. И он никогда не думал, что однажды придется выслушивать подобные вещи от собственного сына. Который к тому же так же служит Фемиде.
Андрей, который решил не звонить по телефону, а поговорить лично, для чего полетел на самолёте в Санкт-Петербург, сидел напротив отца, в его кабинете, где каждая полка была заставлена книгами по юриспруденции, из-за чего напоминала библиотеку, и чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, хотя давно уже вышел из этого возраста. Он понимал, что просьба его – из разряда тех, что Константин Яковлевич всегда пресекал на корню. Но сознавал и другое: если не попытаться, Денис Жигунов, капитан медицинской службы, спасший сотни, если не тысячи жизней, сядет на скамью подсудимых. И справедливости в этом не будет никакой.
– Пап, я понимаю, что ты чувствуешь, – начал Андрей, стараясь подбирать слова осторожно, ощущая себя сапером на минном поле. – Но дело не в том, чтобы кого-то просто так вытащить. Ты посмотри, кто этот человек.
Константин Яковлевич молчал, сверля сына тяжелым взглядом. Он уже открыл рот, чтобы выдать гневную тираду о недопустимости такого разговора, но что-то в глазах Андрея – отчаяние пополам с верой в справедливость – заставило его придержать язык.
– Объясни, – коротко бросил он.
И Андрей объяснил. Рассказал все, что знал о Жигунове: о его работе в прифронтовом госпитале, о тысячах спасенных бойцов, о том, что за ним нет никаких других нарушений, что он настоящий герой, которого сослуживцы уважают и ценят. Рассказал и о девочке – той самой Ниночке из разрушенного села Перворецкое, из-за которой весь сыр-бор разгорелся. О том, как Жигунов, рискуя всем, спас ребенка от верной гибели, а потом, когда выяснилось, что оформить опеку по закону практически невозможно (мать погибла, отец неизвестен, документов нет), пошел на отчаянный шаг – подделал документы о рождении. Не для себя, не ради наживы, а ради того, чтобы у маленькой девочки появилась семья, дом, будущее.
Константин Яковлевич слушал молча. Потом, не сказав ни слова, жестом отпустил сына. Ничего не обещал, сказал лишь, что изучит документы. Но Андрей знал: если отец не вышвырнул его сразу, значит, лед тронулся. После этого он снова сел самолет и вернулся в штаб округа.
Генерал-майор ознакомился с делом Жигунова буквально в течение одного вечера, за время которого успел не только посмотреть бумаги, но и пообщаться со своей супругой, которая зашла в этот момент в кабинет. Но первое, что насторожило Боровикова, когда он только открыл папку, это было имя следователя, который завел дело, – Клим Андреевич Багрицкий. О том, какой это человек, – беспринципный, насквозь морально прогнивший карьерист, Константин Андреевич знал прекрасно, поскольку именно благодаря его стараниям Багрицкого убрали подальше из Санкт-Петербурга. Но уволить его совсем не получилось, поскольку у Клима Андреевича обнаружились покровители.
Зайдя к мужу, Матильда Яновна, женщина энергичная и прямая, как скальпель хирурга, которым она виртуозно владела до своего ранения, заметила, что муж сидит над разложенными бумагами с необычным выражением лица. Не просто с обычной своей сосредоточенностью, а с каким-то внутренним сомнением. Ей самой, как медику с большим стажем, стало это интересно, и Туггут поинтересовалась, кто тот человек, чье дело занимает мысли ее мужа.
Когда муж рассказал ей о нем – вкратце, сухо, по-военному, но с той долей уважения, которую он, человек честный, не мог не испытывать к боевому врачу, – она очень удивилась, а потом вдруг расплылась в теплой, почти ностальгической улыбке.
– Так это же Гардемарин, – сказала она просто, будто это все объясняло.
Муж уставился на нее удивленно, и Матильда Яновна, заметив его недоумение, пояснила:
– Прозвище у него такое, Гардемарин. Служит он в прифронтовом госпитале, где хирургическим корпусом заведует Дмитрий Соболев, наш с доктором Печерской бывший коллега. Мы работали вместе несколько лет бок о бок, в одной операционной стояли. Дима тогда еще молодой был, но уже талантливый, горячий. А потом он уехал на передовую, стал военным врачом. Мы, конечно, связь не теряем, Элли с ним созванивается. Там Соболев и познакомился с Жигуновым, они стали лучшими друзьями. Мне обо всем этом Печерская рассказывала. Соболев о нем говорит, как о брате. И если уж Дима, который в людях разбирается, так ценит его, значит, Гардемарин – золото, а не человек.
– То есть мне не нужно звонить ей, например, или Соболеву, и уточнять детали биографии Жигунова? – спросил муж, в голосе которого послышалась ирония, но скорее добрая, чем скептическая.
– Не вижу в этом смысла, Костя, – твердо ответила Матильда Яновна. – Если Соболев работает с Жигуновым, и они лучшие друзья, значит, Денис достойная личность, уж можешь мне поверить. Я Диму знаю несколько лет, и если он кого-то приблизил к себе, значит, человек того стоит.
– Не слишком-то достойная, – парировал Боровиков, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Скорее это была дань привычке, профессиональной деформации, которая требовала видеть в первую очередь нарушение, а уж потом всё остальное. – Вон видишь, чего натворил. Подделал документы о рождении девочки. Статья-то серьезная.
Матильда Яновна подошла ближе, склонилась над столом, бегло, но профессионально цепким взглядом административного работника просмотрела бумаги. Потом попросила мужа ввести ее в курс дела полностью, и Боровиков, вздохнув, рассказал все, как было: про найденную девочку, про мытарства с документами, про отчаянный шаг Жигунова, который пошел на преступление, чтобы у ребенка была семья.
Выслушав, Матильда Яновна выпрямилась и посмотрела на Константина Яковлевича с мягким, но очень убедительным укором.
– Я думаю, ты должен помочь своему сыну и сделать так, чтобы это уголовное дело прекратилось, – сказала она тоном, не терпящим возражений. – Жигунов, видишь ли, спас ребенка, фактически удочерил ее. Не просто подобрал на улице и переправил в детский дом, на что имел бы, кстати, полное право, а взял в к себе, в сердце, в свою жизнь. Кстати, где девочка теперь? – спросила она.
– Она в Саратове, с его семьей, – ответил муж, перелистывая страницу дела. – Живет с его родителями и старшим сыном. Ходит в школу, как обычный ребенок. Соседи, кстати, характеризуют семью положительно, никаких нареканий.
– Вот видишь, – Матильда Яновна удовлетворенно кивнула. Её глаза блеснули. – По сути, Жигунов совершил гражданский подвиг. Мало того, что спас ребенка от смерти – вы же написали, что она была в тяжелом моральном состоянии, без документов, без вещей, – так еще и, взяв в свою семью, дал ей свою фамилию и отчество, дедушку и бабушку, маму и брата. Это достойно уважения, Костя, а не порицания. Это то, что называется человеческим поступком.
– Но ведь закон-то он все-таки нарушил, – сказал Константин Яковлевич, но в голосе его уже не было прежней железной уверенности. Он смотрел на жену и понимал, что она права. Закон – это важно, это фундамент. Но есть еще и справедливость. А в данном случае справедливость и закон вступили в противоречие.
– Милый, – Матильда Яновна подошла к мужу и легко коснулась его плеча, – но не мне тебя учить, как сделать так, чтобы дело прекратилось. Ты у нас генерал-майор, тебе и карты в руки. Ты же умный человек, найдешь способ, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Тем более, что никакого злого умысла там не было, одна только любовь к ребенку и желание ее спасти.
Она улыбнулась ему той особенной улыбкой, которую берегла только для него, и, не добавив больше ни слова, вышла из кабинета, оставив Боровикова одного.
Константин Яковлевич еще долго сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Потом перевел взгляд на разложенные бумаги. Принципы принципами, но когда речь шла о спасении человека, который кого-либо, и не где-нибудь, а на передовой, под пулями, закон можно было повернуть и так, чтобы торжествовала не буква, а дух закона. Он подумал некоторое время, прикидывая варианты, потом взял телефон и, несмотря на поздний час, набрал несколько номеров. Люди, которым он звонил, привыкли, что генерал по пустякам беспокоить не будет, и слушали внимательно.
Следующим утром, едва рассвело, Константин Яковлевич сделал еще несколько звонков, уже официальных. Разговор был коротким, по существу. Он не просил, а ставил в известность, аргументируя свою позицию. И его аргументы были услышаны.
Буквально к вечеру следующего дня его сын, майор Андрей Боровиков, получил от непосредственного руководителя приказ. Им предписывалось: дело в отношении капитана медицинской службы Жигунова из уголовного производства изъять, переквалифицировав его в дисциплинарный проступок, с которым пусть разбирается начальник госпиталя по месту службы. Вопрос считать решенным на уровне ведомственного усмотрения ввиду исключительных обстоятельств и наличия государственных наград у фигуранта.
Узнав об этом, Андрей Боровиков даже не пошел – помчался в камеру к Жигунову. Сердце колотилось от радости и предвкушения того, как он сообщит эту новость человеку, которого уже мысленно приготовился этапировать в СИЗО. Денис, увидев его лицо еще через зарешеченное окошко в двери, понял все раньше, чем тот успел открыть рот. Такое выражение лица у следователя бывает только в одном случае – когда он приносит добрую весть. Когда Андрей, войдя в камеру, выпалил новость, Денис буквально просиял от радости. Он вскочил с нар, и следователь даже не успел опомниться, как военврач заключил его в крепкие объятия, похлопывая по спине.
– Спасибо, Андрей! Спасибо тебе! И отцу твоему спасибо огромное! – голос Дениса дрожал от переполнявших его чувств. – Вы даже не представляете, что для меня сделали!
– Представляю, – улыбнулся Боровиков, высвобождаясь из объятий. – Поэтому и бежал со всех ног. Поздравляю, Гардемарин. Разрешишь себя так называть по-дружески?
– Разумеется!
Впрочем, сразу на свободу выйти не получилось. Бюрократическая машина, даже получив команду сверху, работала не быстрее положенного. Оформить все бумаги, подготовить предписание, найти машину – на это требовалось время. Пришлось провести еще одну ночь в четырех стенах, поскольку следующий транспорт, отправляющийся в сторону передовой, был только утром.
Ночь эта тянулась для Дениса бесконечно долго. Он ворочался на жестких нарах, прислушиваясь к звукам спящего изолятора: где-то мерно капала вода из плохо закрытого крана, где-то бормотал во сне сосед за стенкой, охрана переговаривалась в коридоре. Мысли метались от радости скорого освобождения к тревоге за беременную жену, за детей. Он мысленно благодарил всех, кто вступился за него: и Андрея, и его отца-генерала, и ту самую Матильду Яновну, о которой ему рассказал молодой следователь. Мир не без добрых людей, даже в такой жесткой системе, как военная юстиция. Главное, чтобы эти добрые люди оказались на твоем пути в нужный момент.
Жигунова выпустили ровно в 9 часов утра. На воле было серо и сыро, моросил мелкий, противный дождь пополам со снегом, но Денис не замечал непогоды. Он вышел за ворота части и жадно вдохнул воздух, пахнущий бензином, мокрым асфальтом и свежеиспеченным хлебом из расположенной неподалеку пекарни. Он чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Свобода. Настоящая, полная, когда ты можешь идти, куда хочешь, и никто не окликнет тебя, не прикажет вернуться в камеру.
Андрей Боровиков лично проводил Гардемарина до машины – огромного грузовика «Урал», который должен был доставить попутный груз в прифронтовую полосу как раз в район расположения их госпиталя. Майор крепко пожал военврачу руку на прощание и от души пожелал больше никогда не вляпываться в такие неприятности.
– Я очень постараюсь, – улыбнулся Денис в ответ, чувствуя, как от этих простых, искренних слов к горлу подступает предательский ком. – Спасибо тебе, Андрей. Век не забуду. Если что нужно будет – обращайся.
Он забрался в кузов, заваленный ящиками с сухпайками, медикаментами в заводской упаковке и скатками брезента, и тяжелая машина, чихнув солярным выхлопом, тронулась с места. Дорога до госпиталя предстояла долгая – почти двенадцать часов, если без поломок, а то и все четырнадцать, учитывая состояние рокадных дорог. Денис устроился поудобнее на импровизированном сиденье из сложенной в несколько раз палатки и первым делом достал телефон.
Связь в этих краях ловила с перебоями, то пропадая совсем, то появляясь на пару минут, но ему повезло. Сначала он дозвонился до жены. Услышав ее родной, немного встревоженный голос, Гардемарин почувствовал, как с души сваливается последний тяжелый камень.
– Катюша, это я, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. – Все хорошо. Тут такое дело... небольшая командировка выдалась, но сейчас могу говорить свободно. Скоро это прекратится, мне обратно надо будет, на передовую.
Они проговорили почти полчаса, пока позволяла связь. Жигунов узнал, что у его супруги беременность протекает хорошо, УЗИ показало отличные результаты, и через пару месяцев он снова станет папой. Теперь уже, получается, в третий раз. Говорил с детьми – со старшим Богданом и младшей Ниночкой, которые наперебой рассказывали о школе, об оценках, о своих открытиях.
– Пап, а ты скоро приедешь? – спросила девочка.
– Не знаю, доча, ты уж прости, служба такая, – ответил Денис, чувствуя, как от этого простого вопроса предательски щиплет в носу. – Я вас всех очень-очень люблю. Скажи маме, чтобы берегла себя.
Он ни словом не обмолвился о том, что ему пришлось пережить за последние пару недель. Ни о камере, ни о допросах, ни о тех бессонных ночах, когда он думал, что все рухнуло. Зачем? Это осталось там, далеко за спиной, вместе с серыми стенами изолятора и тяжелым взглядом следователя Багрицкого, чтоб ему пусто было. Впереди была служба. Там, впереди, его ждали. И это было главное.
С этими счастливыми мыслями Гардемарин ехал дальше. Грузовик трясло, за брезентовым пологом шумел ветер, принося запахи влажной земли, живущей предвкушением скорой весны, – настоящей, а не календарной, – но Денис ничего этого не замечал. Он смотрел на проплывающие мимо серые поля, на перелески, на сельские домики и думал о том, как же, оказывается, просто и одновременно сложно быть счастливым. Просто, потому что счастье там, в телефоне, в голосах его родных. Сложно, поскольку за это счастье приходилось платить разлукой, риском для жизни и постоянным напряжением. Но он был готов платить эту цену снова и снова, только бы знать, что дома его ждут, любят и верят в него.
Когда «Урал» наконец въехал на знакомую территорию полевого госпиталя, Денис уже издалека, сквозь щель в брезенте, увидел знакомый силуэт. На крыльце приемно-сортировочного отделения, засунув руки в карманы халата, прикрыв глаза и глубоко дыша, – Гардемарин подумал, что друг, наверное, только что выбрался после долгой трудной операции, – стоял Дмитрий Соболев.
Жигунов спрыгнул на землю, поправил рюкзак за плечами и зашагал к крыльцу. Соболев, заметив его, сбежал по ступенькам навстречу. Они остановились друг напротив друга, и секунду просто молча смотрели. Вокруг сновали санитары, где-то ревела двигателем машина, но для них двоих словно бы наступила полная тишина.
– Гардемарин, – негромко сказал Соболев, и в этом одном слове было все: и тревога, которая не отпускала его все эти дни, и огромное облегчение, и искренняя, мужская радость.
– Дима, – ответил Денис, и в его голосе звучало то же самое.
Они обнялись. Крепко, по-мужски, хлопнув друг друга по спине, как это делают люди, прошедшие вместе не одну передрягу и знающие цену настоящей дружбе. Так обнимаются братья, которых судьба разлучала, но не смогла разлучить.
– Неожиданно ты, – сказал Соболев, отстраняясь и оглядывая друга с ног до головы профессиональным взглядом врача, ищущим повреждения. – Цел? Цел, я вижу. Не били хоть? Не пытали?
– Нормально, Дима, все хорошо, – отмахнулся Денис, хотя внутри все еще дрожало от пережитого. – Поговорили по душам, и отпустили с миром. Спасибо тебе, кстати, огромное. И Элли передай спасибо. Там твоя бывшая коллега, Матильда Яновна, за меня словечко замолвила перед мужем. А муж у нее, оказывается, генерал-майор следственного комитета. Представляешь? Матильда Яновна Туггут. Сказала, что вы вместе работали.
Соболев удивленно поднял бровь, потом его лицо расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке.
– Матильда Яновна? Вот это да! – покачал он головой. – Мир тесен, Гардемарин. Очень тесен. Она замечательный врач и потрясающий человек, как оказалось. Если уж она за тебя впряглась, значит, ты ей чем-то очень приглянулся. Или я о тебе хорошо рассказывал, – он подмигнул другу. – Ладно, потом все обсудим. Пойдем. Там без тебя уже операционная заскучала. С утра раненых привезли, тяжелых. Сразу трое в живот, один с осколком в легком, ждут, пока мы тут лясы точим. Работы невпроворот, зашиваться начинаем.
Денис кивнул. Разговоры подождут. Работа – вот что было сейчас главным. Он подхватил свой рюкзак поудобнее и зашагал в жилой модуль, чтобы быстро привести себя в порядок с дороги. Вскоре пришёл в хирургический модуль. В коридоре пахло привычно и родно: лекарствами, хлоркой, йодом и еще чем-то неуловимым, что было неотъемлемым запахом войны и спасения. Здесь его ждали. Здесь он был нужен.