Неделя до поездки в район пролетела как один счастливый сон. Матрёна просыпалась каждое утро и первым делом смотрела на Николку — вот он, рядом, тёплый, живой, её. А через несколько дней станет её по всем бумагам, навеки.
Она перебирала документы, которые надо было взять с собой: паспорт, свидетельство об опеке, справки, характеристику. Всё сложила в чистую тряпицу, спрятала на дно сумки. Николке сшила ещё одну рубашечку — праздничную, белую, с вышивкой крестиком, которую сама сделала долгими вечерами.
Нюра заходила каждый день, помогала советами:
— Ты в собесе не робей. Говори твёрдо, по-людски. Они люди свои, не чужие.
— Да я не робею, — отвечала Матрёна. — Я только боюсь, вдруг что не так.
— Всё так, — успокаивала Нюра. — Не выдумывай.
Варвара принесла гостинец для Николки — связанные крючком пинетки, белые, с помпончиками.
— На выход, — сказала. — Чтоб как барин был.
Клавка-почтальонша пообещала присмотреть за избой, пока Матрёна будет в отъезде.
— Ты не переживай, всё будет цело. Я каждый день заглядывать буду.
---
В назначенный день Матрёна встала затемно. За окном ещё было темно, только звёзды мерцали в вышине. Она оделась, одела Николку, замотала его в тёплое одеяльце — утро холодное, май только начинается — и вышла на крыльцо.
Подвода ждала у калитки. Дядя Миша, участковый, сам вызвался отвезти — из уважения.
— Садись, Матрёна, — сказал он. — Дорога дальняя, часа два трястись.
Она забралась в телегу, прижала Николку к груди. Лошадь тронулась, заскрипели колёса, деревня поплыла мимо — серые избы, проснувшиеся петухи, редкие прохожие.
Николка ворочался, гулил, пытался выглянуть из одеяла. Матрёна придерживала его, напевала тихонько:
— Едем, едем, сынок, за счастьем. Скоро всё будет хорошо.
---
В районном центре они были к десяти. Дядя Миша оставил их у собеса и поехал по своим делам, договорившись встретиться через два часа.
Матрёна вошла в здание, держа Николку на руках. В коридоре пахло казёнщиной, бумагами и мастикой. Она нашла нужную дверь, постучала.
— Войдите.
Анна Ивановна сидела за столом, вся в бумагах. Увидела Матрёну, улыбнулась:
— А, Матрёна Петровна, проходите, садитесь. С ребёнком пришли?
— Пришла, — Матрёна села на краешек стула. — Вот он, Николка.
Николка с интересом разглядывал незнакомое помещение, тянул ручки к настольной лампе.
— Ну, давай бумаги.
Матрёна протянула узелок. Анна Ивановна долго проверяла, сверяла, заполняла какие-то бланки. Потом достала толстую книгу, что-то вписала.
— Распишитесь здесь и здесь.
Матрёна расписалась — дрожащей рукой, но твёрдо.
— Поздравляю, Матрёна Петровна, — Анна Ивановна протянула ей новое свидетельство о рождении. — Теперь вы официальная мать. Николай ваш сын по всем документам.
Матрёна взяла бумагу, прочитала: «Мать — Матрёна Петровна». И заплакала. Опять.
— Ну что вы всё плачете? — улыбнулась Анна Ивановна. — Радоваться надо.
— Радуюсь, — сквозь слёзы улыбнулась Матрёна. — Это слёзы счастья.
Николка смотрел на мать, потом на тётю в очках, потом снова на мать и вдруг протянул ручки к свидетельству, будто хотел его схватить.
— Это твоё, сынок, — сказала Матрёна. — Твоё.
---
Обратно ехали молча. Дядя Миша не расспрашивал, только крякнул довольно, когда Матрёна показала ему бумагу.
— Ну, с законным делом, Матрёна. Хорошо.
— Спасибо, Миша, что довёз.
— Не за что. Ты теперь мать, я тебя уважаю.
В деревню въехали к вечеру. Солнце клонилось к закату, золотило крыши, верхушки деревьев. У Матрёниного дома уже толпился народ — Нюра, Варвара, Клавка, ещё бабы. Увидели телегу, замахали руками.
— Едут! Едут!
Матрёна спрыгнула, прижимая Николку. Её окружили, обнимали, целовали, тянули руки к ребёнку.
— Покажи бумагу! Покажи!
Она достала свидетельство, все передавали его из рук в руки, ахали, поздравляли.
— Ну, Матрёна, теперь ты мать законная!
— Молодец, выходила!
— Заходи в дом, мы там стол накрыли!
В избе было натоплено, пахло пирогами и щами. На столе — угощение, бутыль самогона, соленья. Матрёна села во главе стола, Николку посадила рядом на лавку, подложив подушку.
— За Матрёну! — подняла стопку Нюра. — За мать! За то, что не побоялась, не отдала, выходила!
— За Коленьку! — добавила Варвара. — Чтоб рос здоровым, умным, мать слушался!
Пили, ели, пели песни. Николка сидел важно, грыз краюшку хлеба и удивлённо хлопал глазами на шумных тёток. Потом устал, заснул прямо за столом, уткнувшись носом в материнскую руку.
Матрёна смотрела на него, на гостей, на избу, на окошко, за которым догорал закат, и думала: вот оно, счастье. Обыкновенное, простое, человеческое. Ради этого стоило жить.
---
Гости разошлись заполночь. Матрёна уложила Николку в ящик — он уже вырос из него, пора бы и кроватку, но пока так, — прилегла рядом.
За окном пели соловьи. Май вступал в свои права, пахло молодой листвой, и звёзды светили ярко-ярко.
— Сыночек, — прошептала Матрёна в темноту. — Спи, мой родной. Мама рядом. Всегда.
Николка чмокнул во сне губами и затих.
А она лежала и слушала, как бьётся его сердечко, как тихо посапывает, и чувствовала такое спокойствие, какого не знала никогда.
— Спасибо тебе, Господи, — шепнула она. — Спасибо.
И уснула с улыбкой на губах.
***
После того как Матрёна стала официальной матерью, жизнь её вошла в спокойное, счастливое русло. Она работала на ферме, растила Николку, принимала соседок, которые забегали на огонёк. В избе всегда было чисто, тепло, пахло пирогами и парным молоком.
Николка рос не по дням, а по часам. Он уже ходил, держась за стенку, говорил несколько слов: «мама», «дай», «ням» — и очень важно надувал щёки, когда его хвалили.
— Вылитый Матрёна, — говорили соседки, хотя на самом деле Матрёна была русой и сероглазой, а Николка — темненький и черноглазый. Но кого это волновало? Главное — любовь.
***
В середине июня к Нюре приехал гость.
Матрёна как раз стирала во дворе, когда Нюра подошла к забору, сияющая и загадочная.
— Матрён, а Матрён, — зашептала она. — Ко мне племянник приехал. Из города. Петром зовут.
— Ну и хорошо, — улыбнулась Матрёна, отжимая бельё. — Давно не был?
— Да лет пять, наверное. Он у меня одинокий, неженатый. Всю жизнь холостяком прожил, на заводе работал. Теперь на пенсию вышел, вот и надумал родню проведать.
Матрёна кивнула, не придавая значения. Мало ли кто к кому приезжает.
А Нюра не унималась:
— Ты бы зашла вечерком, познакомилась. Мужик он хороший, степенный. Не пьёт, не курит, руки золотые.
— Зачем мне? — удивилась Матрёна. — Я женщина занятая, ребёнок на руках.
— Вот я и говорю, — хитро прищурилась Нюра. — Ребёнку отец нужен. А ты одна маешься.
Матрёна даже растерялась.
— Ты чего, Нюра? Сватать меня вздумала?
— А почему нет? — Нюра упёрла руки в бока. — Ты баба молодая ещё, тридцать семь всего. Чем не невеста? Хозяйственная, добрая, с ребёнком — так это даже плюс. Значит, серьёзная.
Матрёна покачала головой:
— Не надо мне ничего. У меня Коленька есть, больше никого не надо.
— Это ты сейчас так говоришь, — вздохнула Нюра. — А время идёт. Одна ты, я ж вижу. Хоть бы поговорила с человеком. Не съест же он тебя.
Матрёна отмахнулась, но в душе что-то шевельнулось. Как давно она не разговаривала с мужчинами просто так, по-человечески? Давно. Очень давно.
***
Пётр объявился на следующий день.
Матрёна возилась в огороде, полола грядки, когда услышала шаги. Подняла голову — у калитки стоял мужчина. Высокий, чуть сутулый, с умными глазами. Одет просто, но чисто: рубашка навыпуск, брюки, ботинки начищены.
— Здравствуйте, — сказал он. — Вы Матрёна, верно? Тётя Нюра мне про вас рассказывала.
— Здравствуйте, — Матрёна выпрямилась, отряхнула руки о фартук. — Проходите.
Он вошёл во двор, огляделся.
— Хорошо у вас. Зелено, чисто. А это, наверное, сын?
Николка сидел на одеяле под яблоней, деловито перебирал игрушки и поглядывал на незнакомца с любопытством.
— Да, Николка, — кивнула Матрёна.
— Богатырь растёт, — улыбнулся Пётр. — Можно присесть?
— Садитесь, — Матрёна указала на скамейку.
Он сел, достал папиросы, спохватился:
— Можно? Или ребёнку помешает?
— Да ничего, — Матрёна махнула рукой. — Мы привычные.
Он закурил, глядя на яблоню, на небо, на Николку. Потом сказал:
— Я от Нюры про вас слышал. Про то, как вы ребёнка нашли, как выходили, как комиссия приезжала. Это вы молодец. Не каждая бы решилась.
— А чего решаться? — Матрёна пожала плечами. — Сердце подсказало. Не смогла я его отдать.
— Правильно, — кивнул Пётр. — Сердце — оно главное.
Помолчали. Потом он встал:
— Ну, пойду я. Тётя Нюра ждёт, обед готовит. А вы заходите, если что. Мы с ней в шахматы играем, скучно старикам.
— Какой же вы старик? — улыбнулась Матрёна. — На вид лет пятьдесят, не больше.
— Пятьдесят пять, — вздохнул он. — Но чувствую себя на все сто. Один, понимаете, это старит.
Он ушёл, а Матрёна долго смотрела ему вслед. Что-то было в нём такое... спокойное, надёжное, тёплое.
***
Через день Нюра снова пришла.
— Ну как тебе мой племянник? — спросила она прямо с порога.
— Ничего, — осторожно ответила Матрёна. — Вежливый, культурный.
— А ты знаешь, он про тебя спрашивал, — Нюра понизила голос. — Весь вечер расспрашивал: какая она, как живёт, как ребёнка растит. А сегодня утром говорит: «Тётя Нюра, познакомьте меня с ней поближе. Хорошая она женщина, видно сразу».
Матрёна покраснела.
— Чего ему от меня надо? Я ж не городская, простая, неучёная.
— А ему учёных не надо, — отрезала Нюра. — Ему надо, чтоб душа к душе. Ты подумай, Матрёна. Не каждый день такие мужики встречаются. Одинокий, непьющий, с руками, с головой. И к ребёнку, видать, не против.
— Не против? — переспросила Матрёна.
— Говорит: «Хороший мальчик, весёлый». Сам к нему подходил, игрушку принёс, видела? Деревянную лошадку, сам вырезал.
Матрёна вспомнила: вчера Николка возился с новой игрушкой — красивой, гладкой, с гривой, нарисованной краской. Она думала, Нюра дала, а это, оказывается, Пётр...
— Ну не знаю, — сказала она. — Боязно как-то.
— Чего бояться? — Нюра обняла её. — Ты ж не на расстрел идёшь, а знакомиться. Посидите, поговорите, чаю попьёте. А там видно будет.
Матрёна молчала, теребя край фартука.
— Ладно, — сказала наконец. — Пусть заходит. Вечером, когда Коленька уснёт.
***
Вечером Пётр пришёл.
Принёс гостинец — коробку конфет, каких Матрёна и не видела никогда, в красивой обёртке.
— Это вам, — сказал, протягивая. — И мальчику. Там карамельки, не шоколад, чтоб не вредно.
— Спасибо, — растерялась Матрёна. — Проходите, садитесь.
Они сидели на кухне, пили чай с вареньем. Николка уже спал, утомившись за день. В избе было тихо, только сверчок за печкой стрекотал да лампа тихонько шипела.
— Хорошо у вас, — сказал Пётр, оглядываясь. — Уютно. По-домашнему.
— А вы где живёте? — спросила Матрёна.
— В городе, в общежитии. Комната маленькая, но своя. На пенсию вышел, теперь вот думаю, может, в деревню перебраться. Воздух тут, тишина, сад можно посадить.
— В деревне тоже работы хватает, — заметила Матрёна. — Без дела не посидишь.
— А я работы не боюсь, — улыбнулся Пётр. — Я на заводе сорок лет отработал, токарем. Руки дело помнят.
Они говорили долго — о жизни, о работе, о погоде, о книгах. Пётр оказался начитанным, интересным собеседником. Рассказывал о городах, где бывал, о людях, с которыми сводила судьба. Матрёна слушала и удивлялась: как много в мире всего, чего она не знает.
— А вы замужем были? — спросил вдруг Пётр.
— Нет, — покачала головой Матрёна. — Не сложилось. Сначала война, потом работа, потом мама болела, а потом уж и поздно стало. А теперь Коленька — вот он, мой мужчина.
— Хороший у вас мужчина, — улыбнулся Пётр. — Растёт помощник.
Он помолчал, потом сказал тихо:
— А я, Матрёна, вам скажу прямо. Вы мне очень понравились. Серьёзно. Я на вас смотрю и думаю: вот такая жена мне и нужна. Хозяйственная, добрая, с ребёнком — это даже хорошо, значит, мать настоящая. Я не молодой уже, и глупостей всяких мне не надо. Мне бы покой, уют, семью. Я и к Николке привыкну, полюблю. Детей у меня своих нет, так что буду как родного растить.
Матрёна сидела ни жива ни мертва.
— Вы это... вы серьёзно?
— Серьёзно, — твёрдо сказал Пётр. — Я, Матрёна, не из тех, кто слова на ветер бросает. Поживите с моё — поймёте. Я предлагаю по-честному: давайте встречаться, узнавать друг друга. А там видно будет. Может, и сладится у нас.
Матрёна молчала долго. Сердце колотилось где-то в горле. С одной стороны — страх, недоверие, привычка быть одной. С другой — такое забытое, тёплое чувство, что кому то она нужна..Не как мать Николки, не как работница, а как женщина.
— Я не знаю, — прошептала она. — боязно мне. Столько лет одна...
— А вы не бойтесь, — Пётр осторожно накрыл её руку своей ладонью. — Я не обману. Не обижу. Только попробуйте.
Он встал, надел кепку.
— Я завтра приду, если позволите. Посидим, поговорим. А вы подумайте. Не надо сразу отвечать. Время есть.
И ушёл.
Матрёна долго сидела за столом, глядя на недопитый чай, на коробку конфет, на свои руки. Потом встала, подошла к ящику, где спал Николка. Поправила одеяльце, погладила по головке.
— Слышишь, сынок? — шепнула она. — Человек хороший к нам пришёл. Как думаешь, может, рискнуть?
Николка во сне чмокнул губами и улыбнулся.
— Улыбаешься, — прошептала Матрёна. — Значит, одобряешь?
За окном светила луна, полная, яркая. Где-то далеко пели соловьи. И было в этой ночи что-то новое, волнующее, чего Матрёна не знала много-много лет.
Надежда.
Продолжение следует ...