Весна в тот год выдалась ранняя, говорливая. В марте ещё лежали сугробы, а в апреле уже вовсю звенела капель, бежали ручьи по деревенским улицам, и солнце припекало так, что хотелось снять телогрейку и подставить лицо тёплым лучам.
Матрёна выходила с Николкой на крыльцо каждый погожий денёк. Садилась на ступеньки, ставила его рядом — он уже уверенно сидел, даже пытался ползать, но на крыльце было скользко, — и они смотрели, как оживает мир.
— Гляди, сынок, — показывала она. — Сосульки плачут. Это весна. Скоро травка зелёная будет, цветочки.
Николка серьёзно смотрел на капель, тянул ручки к блестящим каплям и что-то гулил на своём, младенческом языке. Ему уже восемь месяцев исполнилось в начале апреля — солидный возраст! Он сидел отлично, ползал по-пластунски быстро, как ящерица, хватал всё, до чего мог дотянуться, и пробовал на зуб. Особенно ему нравились деревянные ложки — грыз их с таким удовольствием, будто это были самые вкусные конфеты.
— Ох, и зубастый ты у меня, — смеялась Матрёна, вытирая слюнявый подбородок. — Вон уже четыре зуба. Скоро все прорежутся, будешь грызть всё подряд.
Николка в ответ улыбался во весь беззубый (почти беззубый) рот и тянулся к матери.
***
В середине апреля случилось важное событие — Николка попытался встать.
Матрёна как-то раз возилась у печки, когда услышала за спиной пыхтение. Обернулась — и ахнула. Николка стоял на четвереньках, раскачивался, а потом вдруг поднялся на ножки, держась одной рукой за край ящика. Стоял! Сам! Ножки дрожат, глаза от удивления круглые, но стоит.
— Нюра! — закричала Матрёна. — Нюра, беги скорей!
Нюра жила через стенку, прибежала через минуту, запыхавшись:
— Что? Что случилось?
— Гляди!
Нюра глянула и всплеснула руками:
— Мать честная! Встаёт! В восемь месяцев встаёт! Ну, парень, ты даёшь!
Николка, довольный произведённым эффектом, постоял секунду и тут же шлёпнулся на мягкое место. Но не заплакал, а засмеялся, будто это была весёлая игра.
— Ой, умница ты моя! — Матрёна подхватила его, расцеловала. — Скоро побежишь, скоро!
Нюра стояла, подперев щёку, и качала головой:
— Сильный будет. В отца, поди. А отец, видать, здоровый был мужик.
— А может, и не в отца, — улыбнулась Матрёна. — Может, сам по себе такой.
***
В конце апреля пришло письмо из района. Матрёна сразу узнала конверт — казённый, с гербовой печатью. Сердце ёкнуло. Распечатала дрожащими руками.
«Уважаемая Матрёна Петровна! Извещаем вас, что комиссия по опеке и попечительству прибудет для проведения контрольной проверки 28 апреля. Просим обеспечить присутствие ребёнка и подготовить необходимые документы. По результатам проверки будет принято решение об окончательном усыновлении».
Матрёна перечитала три раза. Потом прижала письмо к груди.
— Двадцать восьмого, — прошептала она. — Через четыре дня.
Она посмотрела на сына. Тот сидел на полу, обложенный подушками, и деловито перебирал тряпичные игрушки, которые надавали соседи. Лоскутный зайка, деревянная лошадка, погремушка из бересты. Каждую он внимательно рассматривал, ощупывал и отправлял в рот.
— Сыночек, — сказала Матрёна. — Скоро ты совсем мой будешь. Насовсем.
Николка поднял на неё глаза, улыбнулся и протянул зайку — поделиться.
***
Эти четыре дня пролетели как один. Матрёна мыла, скребла, стирала, гладила. Избу вычистила до блеска — ни пылинки, ни соринки. Пелёнки все перестирала, перегладила, сложила стопочкой. Для Николки сшила новую рубашечку из старого своего платья — синенькую, с белым воротничком. Сама приоделась: чистая кофта, юбка без заплаток, платок выходной.
Нюра помогала, Варвара забегала, советы давала:
— Ты пирогов напеки. Чиновники любят, когда угощают.
— А может, не надо? — сомневалась Матрёна. — Подумают ещё, что подкупаю.
— Не подумают, — махнула рукой Нюра. — Люди как люди. Чаю попьют, пирожок съедят — и добрее станут.
Матрёна послушалась. Напекла пирогов с капустой, с картошкой, с яйцом и луком. Наварила студня. Достала из сундука чистую скатерть — единственную, ещё материну, кружевную.
***
Двадцать восьмого апреля Матрёна встала затемно. За окном ещё было темно, только петухи перекликались. Затопила печь, согрела воды, выкупала Николку, одела в ту самую новую рубашечку. Сама приоделась, причесалась, платок повязала по-праздничному.
К десяти часам приехала комиссия.
Их было трое: знакомая уже заведующая из собеса — Анна Ивановна, новый врач — молодая женщина в очках, и представитель сельсовета, мужик с важным лицом. Матрёна видела его в правлении, но имени не знала.
— Здравствуйте, Матрёна Петровна, — сказала Анна Ивановна. — Принимайте гостей.
— Проходите, пожалуйста, — Матрёна поклонилась, провела в избу.
Комиссия осмотрелась. В избе было чисто, тепло, пахло пирогами. Николка сидел на полу на подстилке, обложенный подушками, и деловито грыз деревянную лошадку. Увидел незнакомых людей, насторожился, но не заплакал, только внимательно разглядывал вошедших.
— Здравствуй, молодой человек, — улыбнулась врач, присаживаясь рядом. — Дай-ка на тебя посмотреть.
Она осмотрела Николку — послушала грудку, заглянула в рот, пощупала животик. Николка вёл себя хорошо, позволял себя трогать, только поглядывал на мать: всё ли в порядке?
— Здоров, — сказала врач. — Развитие отличное. Вес, рост — по возрасту. Сидит хорошо, ползает? Сколько зубов?
— Четыре, — с гордостью сказала Матрёна. — Внизу два, вверху два. И ещё лезут, наверное, десны чешет всё время.
— Восемь месяцев — четыре зуба, это очень хорошо, — одобрительно кивнула врач. — Питание как?
— Молочко коровье, развожу чуть. Кашки варю, пюре из овощей. Яблочко даю грызть, морковку.
— Правильно, правильно. Молодец, мамаша.
Анна Ивановна тем временем осматривала избу, проверяла документы. Всё было в идеальном порядке: свидетельство об опеке, справки от фельдшера, характеристика от председателя. Она заглянула в ящик, где спал Николка, — чистый, свежий. Посмотрела, где хранятся продукты, — всё на месте, ничего запретного.
— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо. Матрёна Петровна, вы справились. Ребёнок здоров, упитан, условия отличные, уход правильный. Комиссия рекомендует оформить усыновление в кратчайшие сроки.
Матрёна замерла, не веря.
— Правда?
— Правда, — улыбнулась Анна Ивановна. — Через неделю приезжайте в район, подпишете бумаги. И всё. Станете официальной матерью.
У Матрёны подкосились ноги. Она опустилась на лавку, закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
— Не плачьте, — Анна Ивановна погладила её по плечу. — Радоваться надо.
— Я и радуюсь, — всхлипнула Матрёна. — Это слёзы счастья.
— Ну, давайте чай пить, — предложил представитель сельсовета, до этого молчавший. — Пироги у вас, я чую, знатные.
Матрёна засуетилась, накрыла на стол. Комиссия пила чай, хвалила пироги, расспрашивала о житье-бытье. Анна Ивановна рассказала, что у неё самой внук примерно такого же возраста. Врач давала советы по прикорму. Представитель сельсовета просто ел и молчал, но вид у него был довольный.
Потом они уехали. Матрёна вышла на крыльцо, прижимая к себе Николку. Весенний воздух пах талым снегом и молодой зеленью. Солнце пригревало, с крыши звонко капало.
— Слышишь, сынок? — сказала она. — Теперь ты мой. Совсем. Навсегда.
Николка смотрел на капель, тянул ручки к блестящим каплям и смеялся.
— Ма, — сказал он. — Ма-ма.
— Да, — кивнула Матрёна. — Мама. Твоя мама.
Она поцеловала его в тёплую щёчку и пошла в дом. В избе было тепло, пахло пирогами, и на столе ждал недопитый чай.
За окном звенела капель, воробьи дрались в лужах, набухали почки на сирени. Весна вступала в свои права.
А в избе было тепло. И пахло счастьем.
Продолжение следует ...