«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 65
– Что, встретились, голубки? Насмотрелись уже? – голос хриплый, прокуренный. – Короче, девки, слушай сюда. Сидите смирно, тихо, как мыши, и будете живы. Станете орать или шум поднимать – обеим заклею рот скотчем. Поняли? Пожрать скоро принесу, не баре, с голоду не подохнете. Как голова, мамаша? – усмехается он, глядя прямо на меня. Ох, как бы я тебе ответила, если бы не Катя, не её испуганные глаза! Сжимаю зубы до скрежета, молчу, только смотрю на него в упор, запоминаю каждую черту этого ненавистного лица.
Мужик уходит, так же громко лязгая дверью, и мы снова одни в этом сыром, холодном склепе. Ёжусь: в подвале, конечно, есть батарея, но греет она еле-еле, а пол бетонный, от него тянет нешуточным холодом. Прошу дочь найти что-нибудь, хоть какую подстилку, иначе мы тут околеем за ночь. Катя уходит в соседнее помещение, шуршит там чем-то в темноте и приволакивает старый, пыльный ватный матрас, в некоторых местах протёртый до дыр, в пятнах.
– Вот, это моя постель здесь, – говорит она виновато.
Осматриваю матрас, поднимаю глаза:
– А подушка где?
– Нет подушки, – вздыхает Катя.
– Даже без подушки! – думаю я, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. – Изверги! Бросили ребенка на голый пол, как щенка, в сырость! Ничего, – шепчу себе под нос, – ничего, мутанты. Будет и на нашей улице праздник, я вам это припомню. Сядете каждый лет на двадцать пять, а может, и на пожизненное.
Мы кое-как устраиваемся на матрасе, вдвоем всё-таки теплее. Катюша теперь жмется ко мне, греется, кладет голову на грудь, и я чувствую, как напряжение понемногу отпускает ее тело. Она впервые за всё время пребывания в этом страшном, промозглом месте спокойно, доверчиво засыпает, взяв меня за руку обеими ладошками. Дыхание выравнивается, становится глубоким, детским.
А я лежу с открытыми глазами в полумраке, смотрю в потолок, на паутину в углу, и чувствую, как в моей душе, где-то в самой глубине, происходит тяжелая, необратимая трансформация. Та привычная, уютная жизнь осталась где-то далеко, за пределами этого подвала. Интеллигентная барышня, привыкшая к вежливым разговорам и чистым рукам, прячется глубоко внутри, за семью замками, за семью печатями. Та странная, половинчатая казачка, что жила во мне от прабабки, тоже растворяется где-то в подсознании, уступая место чему-то новому, чему-то звериному, хищному.
Но в голове, вопреки всему, не возникает пустота. Наоборот, мысли становятся удивительно ясными, острыми, как лезвие. Я смотрю в темноту и уже не просто боюсь – жду, слушаю, планирую. Я мать и вытащу нас с дочкой отсюда. И те, кто всё это устроил, страшно пожалеют, что родились на свет.
Так происходит словно мое перерождение. Глубокое, фундаментальное, затрагивающее самые основы того, что я считала своей личностью. Вместо спокойной, а зачастую тревожной, вечно сомневающейся и скромной девушки, которая боялась повысить голос в общественном месте, трагические события, словно безжалостный кузнец, выковывают, как из мягкого, податливого куска металла, крепкий, упругий клинок.
Вспоминаю школьные уроки физики: если металл много нагревать докрасна и резко остужать, снова нагревать и снова остужать, добавляя другие вещества, именно так закаляется сталь, приобретая твердость и упругость, которых не было в мягком железе. Те, кто устроил нам с Катюшей все эти драматические, чрезвычайно опасные повороты судьбы, наверное, думали, что сломаюсь. Рассыплюсь на мелкие кусочки и буду тихо рыдать в уголочке, поджав ноги, не в силах слова поперек сказать, не то что сопротивляться.
А теперь чувствую, как внутри все буквально отвердевает, превращается в монолит. Каждая мышца, каждая клетка, каждая мысль наливаются свинцовой тяжелой решимостью. И теперь уже смотрю вокруг не глазами маленькой, побитой, загнанной в угол собачки, ищущей защиты, а волчицы, которая за своего единственного щенка любому порвет глотку, будь он хоть большой, хоть огромный, хоть в два раза сильнее – мне теперь все равно. Потому что материнская ярость, оказывается, страшнее любого оружия.
Я начинаю внимательно, методично осматриваться, теперь уже не как жертва, а как охотник, как стратег. Теперь вижу то, что раньше не замечала: чугунная труба, к которой меня приковали ржавой цепью, присоединена к трубе, которая тянется вертикально вверх и уходит куда-то в потолочное перекрытие. Присматриваюсь внимательнее: она довольно длинная, больше метра, и, главное, довольно ржавая, особенно в местах соединения с батареей. Ржавчина въелась в металл глубоко, слоями, кое-где видны темные пятна и даже мелкие свищи, через которые сочится влага. Но это ниже, а от середины и выше труба сухая. Мне вдруг становится понятно, почему батарея едва тёплая: очень горячая вода сверху доходит до места, где есть затор, а дальше с трудом проникает ниже.
Это дает мне повод решиться на одну вещь, пока еще смутную, но уже обретающую очертания.
Так. Кое-что придумала. Но это только начало, только первая часть. Дальше что? У того лохматого мужика, должны быть ключи от моей цепи и от двери. Возможно, труба сработает. Допустим, нам удастся его обезвредить. Поднимаемся наверх, открываем дверь. И там, скорее всего, сидит еще один такой же тип, а то и не один, и пройти мимо не получится, а драться с ними – не вариант, силы неравные, я же не боец спецназа, да и Катя на руках.
– Значит, нужно придумать что-то еще, – шепчу я себе под нос, машинально гладя дочку по головке, по ее мягким, спутанным волосам. Эта простая, привычная ласка – ощущать кожей своего ребенка – придает мне неожиданно огромный прилив душевных сил, словно восстанавливает связь с собой, с тем, за что я борюсь.
И тут мне на ум приходит один давно посмотренный фильм. Еще в детстве, кажется, по телевизору показывали, про Великую отечественную войну. Я запомнила одну сцену: снайперы используют такой хитрый, жестокий прием – специально ранят вражеского солдата, не насмерть, а так, чтобы кричал, и терпеливо ждут, когда к нему на помощь придут другие солдаты. Потом ранят следующего, и так до тех пор, пока обстановка в окопе противника не изменится, пока не кончатся те, кто готов рисковать. Порой этот хитрый, циничный ход позволял уничтожить сразу нескольких врагов, не тратя лишних патронов.
Решаю, что мне такой способ вполне подойдет, надо только адаптировать его под наши обстоятельства. «Как вы с нами, так мы с вами, господа похитители, – думаю зло с холодным удовлетворением. – Сами виноваты, нечего было моего ребёнка красть. Нет, меня вам не остановить! Я мать и за мою дочку любому глотку перегрызу».
Проходит, наверное, около часа. Не сплю, сижу с открытыми глазами и прокручиваю в голове каждое движение, каждую секунду предстоящего плана, все возможные варианты развития событий. Потом осторожно бужу Катю – она вздрагивает, но я сразу зажимаю ей рот ладонью, прижимаю палец к губам: «Тихо, доченька, тихо, это я». И тихо, самым краткими, четкими фразами рассказываю ей свой план.
Говорю, что нужно будет делать, шаг за шагом. Говорю, что от точности исполнения зависит наша жизнь. Предупреждаю строго, но ласково: если не станет точно, секунда в секунду, исполнять мои предписания, мы не сможем убежать отсюда, нас могут убить или разлучить навсегда. Она смотрит на меня широко раскрытыми, испуганными глазами, в которых плещется темная вода страха, и испуганно кивает, закусывая губу, чтобы не разреветься. Вижу, как дрожит ее подбородок.
Снова целую ее в лобик, в щечки, в глазки и глажу по спине, чтобы не боялась так сильно, чтобы хоть немного ушло это колотящее ее напряжение. Шепчу прямо в ухо, что у нас все обязательно получится, что мы сильные, я рядом и никому не дам ее в обиду. Надо только действовать смело, решительно и ровно так, как мама придумала. Никакой самодеятельности. Катюша кивает снова, теперь уже увереннее, и я замечаю, как решимость понемножку поселяется и в ней, в глазах загорается слабый, но живой огонек надежды.
Мужик возвращается с пластиковым ведром в руке. Это происходит примерно через часа полтора, я засекала время по внутренним часам, по дыханию, по ударам сердца. Он спускается тяжело, сопит, ставит посудину с какой-то баландой прямо передо мной, на пол, даже не наклоняясь, молча, только кидает короткий взгляд на нас.
Катюша тем временем, как мы и договаривались, медленно, стараясь не привлекать внимания, отползает в сторону, потом встает и уходит в дальний угол подвала, за перегородку, и делает вид, что ей приспичило по большому. Вижу, как она скрывается в темноте, и молюсь, чтобы у нее хватило выдержки не выглядывать раньше времени.
В тот самый момент, когда захватчик, поставив ведро, распрямляется во весь рост и оказывается максимально близко ко мне, почти вплотную, я резко, собрав отчаяние и ненависть в один комок, вскакиваю на ноги и со всей силы, со всего маха прыгаю в сторону, прочь от батареи, ухватившись обеими руками за ржавую цепь что есть силы, до хруста в пальцах, до боли в суставах. Лечу прямо на матрас, который мы специально пододвинули поближе, и, ухватившись свободной рукой за край, рывком переворачиваю его на себя, накрываясь с головой.
Дальше случается то, на что у меня был всего один-единственный шанс, одна секунда, один выдох: ржавая труба, не выдержав резкого рывка моего веса, с диким скрежетом резко сгибается в самом слабом, проржавевшем месте, металл с жалобным, визгливым треском лопается, и прямо в лицо мужику, ударяет упругая, толстая, обжигающая струя. Из пролома хлынул настоящий фонтан горячей воды.
Как же страшно он заорал, закрыв лицо руками! Вопль смешался с шипением пара и плеском воды. Мужик рухнул вниз, на бетонный пол, и стал кататься туда-сюда, продолжая истошно, надрывно вопить, биться в судорогах, хватаясь за обваренное лицо. Подвал стал стремительно заполняться густым, горячим, обжигающим паром, видимость упала почти до нуля, вокруг клубилось белое, шипящее облако.
Я осталась лежать под тяжелым, мокрым матрасом, прижимаясь лицом к ткани, чтобы не обжечь дыхание, и выжидать, затаив дыхание, что будет дальше, слыша только сквозь ватную пелену пара его крики и лязг цепи на своей ноге. Молилась лишь об одном: чтобы весь этот жар не повредил моей девочке, и у нее внезапно не начался приступ астмы. Как это случилось у меня в детстве однажды, когда бабушка решила полечить меня от бронхита старинным народным средством: сварила чугунок картошки, потом поставила его передо мной, накрыла сверху толстым полотенцем, наклонила мою голову и сказала: «Дыши».
Еще через полчаса меня увозила «Скорая». Я была почти без сознания. Не знаю почему, но горячий пар едва не лишил меня дыхания. Теперь же вся надежда была только на то, что с дочкой не случится ничего подобного.