«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 64
– Что случилось?! – кричу Оболенскому. – Почему их не арестовали?!
– В машине никого посторонних нет, – отвечает офицер.
– Как это? – резко останавливаюсь, мотая головой. – Как никого нет? А Лена с Катей?
– Их там не оказалось.
– И зачем тогда ты их отпустил?! – кричу ещё громче. – Их надо было арестовать и допросить!
– Тише, Света, пойдем в машину.
– Да какая еще машина! – ору, не в силах сдерживаться. – Ты почему не остановил этих бандитов! Приставил бы им пистолет к виску и заставил во всем признаться! Где мы теперь станем искать мою сестру и племянницу?!
– Света, пожалуйста, – тихо и строго говорит Николай. – Не кричи, пойдем и спокойно всё обсудим.
Но я не могу остановиться. Вся тревога последних нескольких суток на меня накинулась темной волной. Вместо того, чтобы послушаться своего офицера, иду к машине. Открываю дверь, вышвыриваю на асфальт его сумку, сажусь за руль и, скрипя покрышками по асфальту, вылетаю с парковки. Беру обратный курс и мчусь, лишь бы подальше от Оболенского. Он сейчас главный виновник всего, что случилось. Единственное чувство, которое у меня к нему осталось – ненависть.
«Видеть тебя не хочу!» – шиплю сквозь зубы, вцепившись в руль машины. Скорость огромная, почти 150 км/ч, но совсем не ощущается – что значит современные технологии. Я будто лечу над поверхностью дороги, чтобы поскорее оказаться подальше от старшего лейтенанта Оболенского, который не оправдал моих надежд.
Останавливаюсь через несколько часов безумной гонки, чтобы передохнуть. Ни пить, ни есть не хочу. Злость полыхает во мне ярким пламенем до сих пор, и ещё накатывает страшное отчаяние: я теперь не знаю, где мне искать сестру с племяшкой! От этого начинаю реветь в три ручья, уронив голову на руль.
Не знаю, сколько времени так проходит. Когда открываю глаза, уже ночь вокруг. Всматриваюсь в темноту и резко вздрагиваю: рядом кто-то сидит. Черный, безмолвный. Первое желание – выскочить из машины и дать дёру.
– Тише, тише, это я, успокойся, – говорит незнакомец. Зажигает салонный фонарик, и я вдруг понимаю: рядом Николай. Что за чудеса такие? Я до сих пор сплю, что ли? Вон как руки затекли и лоб болит, я им в них упиралась.
– Ты мне снишься? – спрашиваю призрака.
– Света, я настоящий, – улыбается он и протягивает руку. Проводит по моей щеке внешней поверхностью пальцев, и я наконец возвращаюсь в реальность.
– Как ты здесь оказался? – я поражена до глубины души.
– Пришлось за тобой погоняться, конечно, – смеется Николай. – Ты очень быстро ездишь.
– Зачем? – вспоминаю, что я на него страшно зла, и голос становится суровым.
– Затем, что понимаю твоё расстройство, – говорит Оболенский, переходя на серьезный лад. – Потому и не обижаюсь.
– Зато я на тебя обиделась, – бурчу, потому что не могу так просто погасить в себе эмоции.
– На обиженных воду возят, – отшучивается Николай. Затем выходит из машины, подходит к водительской двери, открывает. – Прошу, мадемуазель, пожалуйте на пассажирское сиденье.
– С чего это? Моя машина, где хочу…
Тут две руки просовываются под меня, подхватывают и выносят наружу. Оказываюсь прижатой к груди Николая, и тут же рот мне залепляет его поцелуй. Настолько сильный, что желание ссориться растворяется, как лёд на солнце. Погружаюсь в сладкую истому, говорить не хочу, потому что теперь во мне нарастает совершенно иное желание. Мой офицер чувствует его, относит меня на заднее сиденье, забирается внутрь и закрывает дверь.
Теперь мы вдвоем, в жаркой тесноте, и между нами нарастает электрическое напряжение. Вселенная сокращается до пределов салона моей машины, и ничего не видно вокруг, поскольку Николай, пока возился со мной, умудрился единственную лампочку отключить. А ночь вокруг выдалась безлунной, и я не вижу ничего, полностью отдаваясь на волю прикосновений. Их так много, они такие разные, но каждое заставляет моё тело трепетать.
***
У меня замерзли ноги – оттого, видимо, и пришла в себя. Холод пробирал даже сквозь колготки, бетонный пол тянул тепло из тела, и именно это окоченение в ступнях вырвало меня из небытия. Сразу поняла, как сильно болит голова – тупая, пульсирующая боль отдавала в виски и затылок, каждое биение сердца отзывалось в черепной коробке глухим, противным гулом.
С трудом вспомнила обстоятельства: я кралась мимо этого проклятого дома, стараясь ступать бесшумно, позади послышался какой-то скрип – то ли дверь, то ли половица под чужой ногой, – хотела быстро обернуться, а вместо этого провалилась в мрак, словно в ледяную воду. Видимо, меня сильно ударили по голове чем-то тяжелым. Щупаю кожу дрожащими пальцами – больно даже прикоснуться, до мурашек, до темноты в глазах. Большая, набухшая шишка и под пальцами чувствуется липкая корочка. Да, кровь. Небольшое ранение, видимо, просто рассекли кожу, иначе я бы в себя не пришла – сотрясение было бы сильнее, или вообще бы не очнулась.
Пытаюсь получше осмотреться, привыкая к полумраку. Да, это подвал. Низкий, ходить тут можно только сильно пригнувшись, того и гляди стукнешься головой о бетонные балки перекрытия. Довольно просторный, тянется, кажется, подо всем домом, так что дальние края теряются в густом сумраке, где угадываются какие-то очертания старых ящиков и труб. В углу, прямо надо мной, тускло, желтовато-болезненно светит пыльная лампочка под металлическим забралом – света ровно столько, чтобы не расшибиться насмерть, но и не разглядеть толком ничего.
Пытаюсь подняться, опираясь на локоть, и сразу понимаю: не получится. На ноге, чуть выше щиколотки, тяжелый стальной обруч с тусклым замком, от него тянется к чугунной старой трубе длинная ржавая цепь. Дергаю ногой – не поддается, только лязгает противно, и боль в затылке отдается новой волной тошноты. Надежно приковали, гады. Намертво.
– Катя, – сначала шепчу, боясь собственного голоса, потом с усилием повышаю его, почти кричу в полумрак. – Катюша, ты здесь? Доченька, ты слышишь меня?
– Мамочка! – раздается откуда-то из глубины, и этот крик разрывает мне сердце пополам – от боли и от невыносимой, животной радости. Дыхание перехватывает, в горле ком, я даже говорить не могу, только всхлипываю, размазывая по щекам слезы. Откуда-то из другого помещения, я замечаю теперь, что подвал разделен на две половины грубой фанерной перегородкой, выбегает Катюша и бросается мне на шею, обвивая тонкими ручонками.
Целую её лицо, мокрое от слез, волосы, пахнущие подвалом и страхом, ревем теперь вместе, взахлеб, прижимаю сильно, но так, чтобы дышать могло мое сокровище, моя кровиночка. Так и замираем на несколько долгих минут, в полной тишине, не в силах разъединиться, разжать объятия. Каждая из нас боится, что это может быть в последний раз. Мы же тут теперь обе пленницы, чужие, сами себе не принадлежащие, игрушки в чьих-то грязных руках.
Усаживаю Катюшу рядом на пол и, не выпуская ее тонкую ладошку из своей, жадно спрашиваю, заглядывая в глаза, как она тут всё это время, одна, без меня. Дочь рассказывает, сбиваясь, иногда всхлипывая, но стараясь держаться молодцом: после похищения её сразу, не мешкая, перевезли в этот подвал. Сначала тоже собирались приковать цепью к батарее, как и меня сейчас, но почему-то передумали.
– Какой-то толстый, лохматый дядя сказал, что всё равно никуда не денусь, – говорит Катя, шмыгая носом. – Сказал, маленькая еще, не сбегу. Так я тут и сижу целыми днями, – продолжает она, и я ловлю каждое слово. – Мне еду приносят, когда хотят, вода есть в кране, вон там, в углу, холодная. Туалет – там ведро стоит, его выносят раз в день, я сама в угол его поставила подальше и старой тряпкой накрыла, чтобы не пахло сильно. Я же чистюля, ты знаешь, мам…
– А как твоя астма? – перебиваю, холодея от новой мысли. – Ты не задыхалась здесь, в сырости? Ты же без ингалятора!
– Сначала нет, а потом начала, – шепчет Катя. – Вечером на второй день так сдавило грудь, я испугалась, думала, задохнусь. Но пришел тот самый толстый мужик, я позвала его, он посмотрел на меня, ругнулся, ушел куда-то, а потом вернулся и принес таблетки от аллергии, которые ты мне всегда даешь, и еще ингалятор, синенький такой. Я сразу подышала, и мне стало легче. Он сказал, чтоб не вздумала терять, а то больше не даст.
– Умница моя, – шепчу, целуя её глаза, мокрые щеки, губы, кончик носика, лоб, куда только дотягиваюсь. – Девочка моя храбрая.
Катюша вдруг тихонько хихикает сквозь слезы, и этот звук для меня сейчас слаще любой музыки.
– Мама, ну хватит, – отворачивается она, вытирая лицо ладошкой. – Ты со мной прямо как с маленькой, ну правда.
– Ой, а ты уж стала у меня совсем взрослая, да? – пытаюсь улыбнуться я, хотя губы дрожат.
– Посидишь в темном подвале взаперти, сразу повзрослеешь, – вдруг абсолютно серьёзно, каким-то новым, недетским голосом повидавшего жизнь человека говорит моя девочка, и весь мой шутливый, фальшивый тон смывает в сторону ледяной волной. Смотрю на неё и вижу, как изменились глаза – в них появилось что-то, чего раньше не было.
– Страшно тебе тут было одной, да? – спрашиваю тихо, поглаживая её по голове.
– Очень, – шепчет она, прижимаясь ко мне всем телом, ища защиты. – Особенно по ночам. Темно, только лампочка горит, и тени ходят. Хорошо, здесь мышей нет, ты же знаешь, как я их жутко боюсь! А то бы я, наверное, сошла с ума.
Обхватываю её рукой, притягиваю к себе, укрываю полой своей куртки, чтобы хоть немного согреть. Так и сидим, прижавшись друг к другу, пытаясь успокоиться после этой неожиданной, вырванной у судьбы встречи, о которой я так долго, – словно целый век! – мечтала и молилась. Только не думала, не гадала, что придется свидеться с дочерью при таких страшных, немыслимых обстоятельствах.
Наш хрупкий, зыбкий покой нарушает резкий, лязгающий скрежет железной двери где-то в глубине подвала. Слышатся тяжелые, неторопливые шаги, гулко отдающиеся в бетонном пространстве. В помещение входит тот самый мужик, которого Катя только что описала – толстый, лохматый, с небритым лицом и маленькими, колючими глазками. Кажется, я узнаю его – это тот, кто приставил мне холодный нож к горлу, пока другой крал дочь из машины, пока я была беспомощна и прижата к сиденью.
Лица своего он не скрывает, даже не пытается, значит, уверен, что мы отсюда не выйдем. Ухмыляется, глядя на нас сверху вниз и держа руки в карманах грязной куртки.