«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 66
Вскоре на истошные вопли первого, от которых, казалось, вибрировали стены этого проклятого подвала, сверху прибегает второй похититель. Я услышала его тяжелые шаги по деревянной лестнице, скрип прогнивших ступеней, а затем увидела его самого, застывшего на нижней ступеньке.
Заметив огромную лужу кипятка на полу, которая все расползалась, заполняя неровности бетона, и в ней – своего приятеля, потерявшего сознание от боли и, кажется, шока, он заметался. Его руки задергались, бандит явно не знал, за что хвататься и что делать дальше. К тому же пар устремился ему в лицо, стремясь подняться повыше, и мужик закашлялся с непривычки. В самом деле: здесь теперь всё напоминало парилку, как в бане.
Сначала второй похититель попробовал подойти поближе, но горячая вода обожгла ему ступни, на которых не было ничего, кроме тапок, и он отшатнулся. Затем, не найдя ничего умнее, мужик наклонился как можно ниже с самой нижней ступени, ухватил здоровяка за одежду и начал изо всех сил тащить его к лестнице, стремясь вытащить прочь из этого ада.
Но туша весом под сто килограммов – это не мешок с картошкой. Тело даже не слишком сдвинулось с места, только голова безвольно мотнулась, и изо рта пошла слюна. Второй бандит пыхтел, матерился сквозь зубы, но быстро понял тщетность своих усилий. Он выпрямился, его затравленный взгляд заметался по подвалу и остановился на мне. В нем читалась злоба, растерянность и приказ.
– Эй, ты, сюда бегом! Живо! Помоги тащить! – заорал он, брызгая слюной, и махнул рукой в мою сторону.
Я даже бровью не повела. Молча, глядя ему прямо в глаза, демонстративно дернула ногой. Цепь, по-прежнему пристегнутая к щиколотке, громко звякнула и натянулась, впиваясь в кожу даже сквозь плотную ткань джинсов. Я думала, что после того, как лопнула труба с кипятком, обруч на ней с приваренной к нему цепью получится снять. Но ржавая железяка лишь треснула и прогнулась под небольшим углом, не поддавшись до конца. Обруч по-прежнему крепко сидел на ней, цепью мертвой хваткой удерживая мою ногу. Я дернула сильнее – бесполезно. Кожа вокруг лодыжки горела огнем от трения.
Бандит выругался, увидев это. Он подскочил ко мне в два прыжка, скрипя зубами от боли и тяжело дыша перегаром и потом, грубо оттолкнул меня плечом, заставив отшатнуться к стене. Опустился на корточки возле моей щиколотки, к самому замку, и стал с ним возиться, дергая непослушными, толстыми пальцами. «А вот это ты очень зря сделал», – пронеслось у меня в голове с ледяным спокойствием.
Адреналин зашкаливал, но мысли были кристально чистыми. Рука сама собой нащупала за спиной жестяное ведро, которое здесь, в углу, служило туалетом. Я схватила его поудобнее, за край, чувствуя, как врезаются в ладонь металлические заусенцы.
Преступник был слишком занят замком, даже не поднял голову, бормоча что-то про ржавую железяку, которая никак не хочет поддаваться. Я сделала глубокий вдох и со всего маху, вложив в удар всю злость и страх за дочку, опустила ведро на шею мужика. Причем била не плашмя, а старалась попасть ребром, острым краем, прямо по выступающему позвонку. Удар вышел резким. Раздался тошнотворный хруст. То ли ведра, может кости, я не поняла. Тело бандита обмякло, он даже не вскрикнул, только выдохнул со свистом и, как мешок с песком, рухнул лицом вниз прямо в лужу остывающего кипятка, которая уже добралась до нас.
– Мамочка… мне тяжело дышать… – раздался из угла тихий, надломленный голос Кати. Он прозвучал так жалобно и испуганно, что у меня кольнуло в сердце.
– Потерпи, доченька, одну минуточку. Мама сейчас, быстро, – ответила я, встав на колени рядом с неподвижным телом. Руки не слушались, дрожали, но заставила себя сосредоточиться. Возиться с замком пришлось недолго – то ли бандит уже проделал большую часть работы, ли от кипятка, смазавшего механизм, но он поддался. Я раскрыла его, отбросила в сторону вместе с тяжелым обручем и цепью, которая со звоном и брызгами покатилась по полу, и кинулась к дочери.
Катя сидела, скорчившись, обхватив колени руками. Лицо у нее было белое как мел, губы посинели. Я схватила её на руки – она была такой легкой, почти невесомой – и прижала голову к своей груди, загораживая ладонью, чтобы она не видела ни двух распластанных тел, ни лужу с паром. Потом постаралась обойти кипяток, который все прибывал из пробитой трубы, поспешила к лестнице.
Ступени скрипели и прогибались под ногами, но я летела вверх, не чувствуя веса Кати. Оказавшись на первом этаже, в темном коридоре, замерла как вкопанная, прислушиваясь. Вдруг в этом проклятом доме есть еще кто-то? Третий? А может, и четвертый? Я затаила дыхание. Тишина. Ни шагов, ни голосов, только где-то вдалеке шумел холодильник да за стеной капала вода из крана.
Я опустила Катю на пол, взяв её за руку. Мы крадучись обошли все помещения первого этажа, заглядывая в каждую дверь. Изнутри дом, судя по его грязи, запустению и запаху, напоминал пристанище бомжей. Пустые бутылки, окурки, грязная посуда, продавленный диван. Противно было здесь до тошноты. Через грязные окна мы осторожно, стараясь не выдать себя, осмотрели внутренний двор со всех сторон. Никого. Только старая, полуразвалившаяся машина стояла у сарая. Тишина.
После этого я подошла к столу, за которым, судя по пустым бутылкам из-под водки и объедкам, совсем недавно «отдыхали» наши похитители. На столе валялись грязные кружки, корки хлеба, порезанная колбаса. Затем я на цыпочках прошла в прихожую и начала шарить по карманам курток, висящих на вешалке. Вещи были грязные, засаленные, в карманах – мятые пачки сигарет, мелкие монеты, зажигалки, какой-то хлам. Среди прочей одежды обнаружился форменный китель работника речфлота – темно-синий, с когда-то блестящими, а теперь давно помутневшими от грязи времени пуговицами.
Мне нужны были деньги, чтобы оплатить того, кто сможет нас увезти отсюда. Или хотя бы ключи от машины. Если у них есть тачка, это наш единственный шанс убраться отсюда быстро и далеко. К счастью, в кармане куртки одного из тех, кто валялся теперь в подвале, я нащупала ключи с брелком. В другой – мятые купюры. Вытащила их, пересчитала. Всего тысяча рублей и мелочь. Смешная сумма, но в тот момент она показалась мне целым состоянием. На всякий случай. Например, чтобы заправиться по дороге, если бензин на нуле.
Мы потихоньку, стараясь не шуметь, выбрались из дома. Я приоткрыла тяжелую, скрипучую дверь и высунула голову наружу, всматриваясь в полумрак запущенного двора. Было тихо. Судя по брелку, который сжимала в ладони, машина здесь была старая, советская еще. Я нажала кнопку на брелке – в ответ из темноты приветливо моргнули фары старой, побитой жизнью вазовской «семерки». Она стояла тут же, во дворе, метрах в пятнадцати от крыльца.
Я уже хотела было кинуться к ней вместе с Катей, схватив дочь за руку, как вдруг из будки, которая больше напоминала ящик для всякого барахла, сбитый из гнилых досок, выскочило огромное, лохматое чудовище. Здоровенный пес, помесь овчарки с алабаем, кинулся навстречу с утробным, грубым лаем, от которого у меня кровь застыла в жилах. Лай был низким, рвущим барабанные перепонки, и в нем чувствовалась такая злоба, что ноги сами собой подкосились.
Мы в ужасе отпрянули обратно в дом. Катя вскрикнула, я захлопнула дверь и навалилась на нее плечом, трясущимися руками задвинув щеколду. Сердце колотилось часто-часто. Я вспомнила эту зверюгу: уже слышала её раньше из-за забора, когда Ильин открывал ворота и пропускал внутрь машину с Кузьминым. Тогда она была на цепи. А сейчас этот громадный пес оказался на свободе и теперь яростно приплясывал на крыльце, скребя когтями по дереву и преграждая нам путь к машине. Он кидался на дверь, и та ходила ходуном.
– Мамочка, мне страшно, – сказала Катя, прижимаясь ко мне. Её маленькие пальчики вцепились мне в ладонь, и я чувствовала, как она дрожит.
На моё счастье, дочка, едва мы покинули парной подвал, перестала мучиться отдышкой, её дыхание выровнялось, хотя испуганные глаза всё ещё были огромными. Я обняла Катю за плечи, прижала к себе.
– Не бойся, милая, не бойся. Мы сейчас что-нибудь придумаем, – прошептала я, а сама лихорадочно пыталась сообразить, как убрать с нашей дороги этого лохматого монстра. Пёс между тем продолжал заливаться истеричным лаем, от которого, казалось, вибрировали стены.
Я сначала подумала, что надо найти у преступников какое-нибудь оружие и выстрелить в бешеную зверюгу из окна. Пистолет или ружье. Но, во-первых, у меня не было времени обыскивать этот бардак, я даже не знала, где искать. Во-вторых, даже если найду, то обращаться с оружием не умею. А если промахнусь или только раню? Пёс тогда точно взбесится и разорвет нас в клочья, только выйди.
– Мамочка, – снова подала голос Катя, теребя меня за руку. – А собака, наверное, голодная, да? Она так злится, потому что есть хочет?
Я посмотрела на её испуганное, но такое смышленое личико. Потом перевела взгляд на стол, заваленный объедками, на грязную плиту, на немытую посуду. И меня осенило. Взяла лицо дочки обеими руками, глядя прямо в глаза, и сказала:
– Катюша, ты у меня гений!
Я схватила стоявшую на плите пустую алюминиевую кастрюлю, ещё хранившую запах какой-то баланды, и начала лихорадочно сгребать в неё всё, что попадалось под руку. Внутрь полетели чёрствый хлеб с зелёными пятнами плесени, куски обгрызенной колбасы, недоеденные шпроты, раздавленная варёная картошка, корки сыра, огрызки яблок. Катя ходила рядом, открывала ящики, приносила, что находила. Она была моей маленькой помощницей, и это отвлекало её от страха. В конце концов, мы опустошили даже грязный холодильник, который противно пах тухлятиной, и в результате посудина оказалась заполнена доверху.
Теперь предстояло понять, как подсунуть всё это собаке, при этом убрав её с нашей дороги. Помогло окно, выходящее в сторону собачьей будки, расположенное примерно в двадцати шагах от крыльца. Я подкралась к нему, стараясь не шуметь, и осторожно приоткрыла створку. Пёс, всё равно услышав звук, мгновенно обернулся, увидел меня и подбежал к окну, вставая на задние лапы и царапая стену. Он подпрыгивал на месте, захлебываясь лаем, и я видела его огромные жёлтые клыки.
Мне очень хотелось швырнуть кастрюлю прямо ему на лохматую голову, чтобы хоть на секунду оглушить эту тварь, но я понимала, что это было бы не слишком умно. Кастрюля большого вреда ему не причинит.
Тогда я огляделась. На окне висела старая, засаленная занавеска. Я рванула её вместе с карнизом. Быстро, разрывая ткань, располосовала её на две длинные ленты, связала их узлом, чтобы получилась веревка. Привязала эти импровизированные ленты к ручкам кастрюли и, высунувшись в окно, спустила её вниз.
Пёс, почуяв жратву, тут же кинулся к ней, забыв про меня. Он принялся жадно хватать, глотая большие куски, урча и чавкая, даже не пытаясь понять, что перед ним и откуда это взялось. Настолько сильным был голод. Как только пасть оказалась в еде, я отпустила веревку, схватила Катю за руку и скомандовала шёпотом:
– Бежим что есть сил к той машине!
Мы промчались через две комнаты и прихожую, выскочили на крыльцо. Пёс, услышав стук двери, на секунду оторвался от кастрюли и зарычал, но жратва была слишком соблазнительной, и он снова погрузился в нее.
Рванули к машине. Земля под ногами была неровной, я споткнулась, едва не упала, но удержала Катю. Распахнула заднюю дверцу, Катя пулей залетела внутрь и плюхнулась на сиденье. Я захлопнула дверцу, сместилась влево, прыгнула за руль и поспешно захлопнула свою дверцу, вставляя ключ в замок зажигания. Двигатель кашлянул раз, другой, третий. Я взмолилась, чтобы эта развалюха завелась. Тачка чихнула, закашляла, но взревела натужно старым движком.
Я подала назад, выкручивая руль, и подогнала машину к самым воротам. И тут меня обдало холодным потом – они оказались заперты на тяжелый засов с огромным навесным замком. Выскочила из машины, оставив двигатель работать, подбежала к воротам. Замок был старый, ржавый, но крепкий. Дернула его – бесполезно. Где ключи? Похолодела. От машины есть, а от ворот? Кинулась было обратно к крыльцу, но вовремя остановилась. Пёс уже вылизывал кастрюлю и поднял голову, глядя на меня. Если сейчас сунусь в дом искать ключи – он кинется.
Лихорадочно оглядела двор. У стены стоял какой-то ржавый лом. Схватила его, подбежала к воротам и просунула лом в дужку замка и надавила. Раз, другой. Руки дрожали, пот заливал глаза. На третий раз замок, не выдержав, хрустнул и с лязгом слетел с засова. Я отбросила железяку, распахнула тяжелые металлические створки, вернулась в машину, и, бросив последний взгляд на пса, который снова залаял, но уже не бежал к нам, выехала со двора.
Остановилась, выскочила, прикрыла ворота, чтобы не привлекать внимания, вернулась и, стараясь не превышать скорость, поехала прочь от этого страшного места, молясь, чтобы мы больше никогда сюда не вернулись.