Я поставила пакеты на пол в прихожей и выпрямила спину. Ручки врезались в ладони так, что на коже остались красные полосы. Два пакета. Каждую субботу – два пакета.
Мать стояла в дверном проёме кухни, в своём бежевом халате, и смотрела не на меня, а на пакеты.
– Молоко взяла?
– Взяла.
– А кефир? Я же просила кефир.
– И кефир тоже.
Она развернулась и ушла на кухню. Ни «здравствуй», ни «спасибо». Я к этому привыкла. Двадцать лет привыкала – и привыкла.
---
Отца не стало, когда мне было двадцать семь. Рома тогда только закончил институт, жил у матери, работать не спешил. А я уже была замужем за Серёжей, Настька маленькая, ипотека. Но каждую субботу – к маме. Продукты, лекарства, уборка. Потому что «Ромочка занят», «Ромочка устал», «Ромочка – он же один».
Ромочке сейчас тридцать девять.
---
Я разложила продукты по полкам. Мать сидела за столом и пила чай.
– Людмила, – сказала она, и я сразу поняла: что-то нужно. Когда просто так – я «Люда». Когда нужно – «Людмила».
– Да, мам.
– У Ромочки день рождения через две недели. Я хочу ему подарок нормальный сделать. Скинемся?
– Сколько?
– Пятнадцать тысяч. Я десять, ты пятнадцать. Ему куртка нужна, зима же.
Я промолчала. Пятнадцать тысяч. Рома живёт в Краснодаре уже семь лет. Какая зима в Краснодаре – я не уточняла.
– Мам, у меня день рождения был в сентябре.
– Ну и что?
– Рома не позвонил.
Мать махнула рукой.
– Он закрутился. Ты же знаешь, у него ситуация сложная.
Ситуация у Ромы сложная всегда. Когда ему было двадцать пять – сложная. Когда тридцать – сложная. Сейчас ему тридцать девять, и ситуация по-прежнему сложная. Я не знала ни одного человека, у которого ситуация была бы сложной так долго и так удобно.
---
Я перевела пятнадцать тысяч матери на карту. В тот же вечер. Настя увидела, как я сижу с телефоном, и спросила:
– Мам, ты чего хмурая?
– Бабушке перевела. На подарок Роме.
Настя посмотрела на меня так, как умеют только двадцатидвухлетние – с прямотой, которая граничит с жестокостью.
– Опять? Он тебе на день рождения даже не написал.
– Он закрутился.
– Мам, хватит его выгораживать. Ты же сама не веришь в это.
Я не ответила. Потому что она была права. Но привычка оказалась сильнее правды.
Серёжа в тот вечер молчал. Он давно уже ничего не говорил про мою мать. Просто смотрел. И в этом взгляде было всё – и усталость, и жалость, и что-то похожее на раздражение. Не на меня. На ситуацию, которая тянулась так давно, что стала частью нашей жизни.
А Рома на свой день рождения прислал маме голосовое на полторы минуты. Мне – ничего. Ни «спасибо за куртку», ни просто «спасибо». Мать сказала: «Он же не знает, что ты скидывалась». Я не стала объяснять, что это не меняет ровным счётом ничего.
Вечером я сидела на кухне и считала. Восемь тысяч в месяц на продукты для матери. Пять тысяч на лекарства. Плюс разовые траты – то пятнадцать тысяч, то три, то пять. И каждая суббота – шесть часов моего времени. Дорога, магазины, уборка, готовка. Если посчитать за все эти годы – получится страшная цифра. Я не стала считать.
---
В ноябре мать заболела. Бронхит, температура тридцать восемь и пять. Врач сказал – лежать, пить, не выходить.
Я стала ездить к ней каждый день. После работы – через весь город. Сорок минут на автобусе, потом пешком. Готовила бульон, давала таблетки по часам, проветривала, меняла бельё. Две недели. Четырнадцать дней подряд.
На работе начали коситься. Я уходила ровно в шесть, ни минутой позже. Начальница спросила – всё ли в порядке. Я сказала: «Мама болеет». Она кивнула. Но квартальный отчёт никто за меня не делал.
На третий день я позвонила Роме.
– Рома, мама болеет. Бронхит, сильный. Может, приедешь?
Тишина. Потом вздох.
– Люд, ну ты же понимаешь. У меня тут работа, я не могу сорваться.
– На пару дней.
– Я постараюсь.
Он не приехал. На пятый день прислал маме открытку в мессенджере – котик с бантиком и надпись «Выздоравливай». Мать показала мне экран телефона.
– Видишь, Ромочка переживает.
Я стояла у плиты, помешивала бульон. Руки пахли луком и укропом. Четвёртый бульон за неделю.
– Мам, может, ему самому позвонишь? Скажешь, чтоб приехал.
– Зачем? Ему и так тяжело. Он переживает.
Переживает. Одна открытка с котиком – и он переживает. А я в шесть утра встаю, еду на работу, в шесть вечера – к ней, возвращаюсь домой к девяти. Серёжа ужинает один. Настя спрашивает, когда я уже перестану. И я не знаю, что ответить.
На десятый день у матери начался кашель с хрипами, и я вызвала врача повторно. Выписали новые лекарства – ещё на три тысячи четыреста. Я заплатила. Рома не звонил. Мать его не ругала.
На двенадцатый день я поскользнулась на ступеньках у её подъезда. Ушибла колено. Сидела на лавочке, смотрела на тёмные окна пятого этажа – мамины – и думала: а если я заболею? Кто будет ездить ко мне?
А на тринадцатый день, когда температура уже спала, мать сказала:
– Ромочка переживает за меня. Он мне каждый день пишет.
Каждый день. Одну открытку. С котиком.
А я четырнадцать дней ездила через весь город после работы и варила бульон.
Но открытка с котиком, конечно, важнее.
---
В декабре мать позвонила и сказала:
– Людмила, надо Ромочке посылку собрать. Новый год, он там один.
Рома жил в Краснодаре семь лет. Он там не один – у него друзья, компании, какая-то непонятная работа, о которой он рассказывал туманно. Но для матери он был один. Всегда один. Маленький мальчик в чужом городе.
– Мам, ему тридцать девять.
– И что?
– Может, он сам себе купит?
– У него денег нет. Ты же знаешь, какая у него ситуация.
Я собрала посылку. Два дня ходила по магазинам после работы. Колбаса копчёная, сыр, конфеты, чай, варенье мамино (мать сварила три банки – для Ромочки отдельно, из своих яблок, с корицей), сгущёнка, печенье. Я покупала, а мать по телефону диктовала, что ещё положить.
– Халву не забудь. Ромочка любит халву.
– Мам, я и так уже на три тысячи набрала.
– Ну и что? Это же для Ромы!
Для Ромы. Для тридцатидевятилетнего мужчины, который за семь лет ни разу не прислал матери ни одной посылки.
Упаковала коробку, заклеила скотчем, подписала. Поехала на почту в субботу. Очередь – сорок минут. Женщина за мной вздыхала. Я тоже. Отправила. Четыре тысячи двести рублей – продукты плюс доставка.
Рома получил посылку двадцать восьмого декабря. Я знаю, потому что отслеживала трек-номер. Он не позвонил. Не написал. Ни мне, ни матери. Мать спросила его сама, через три дня:
– Ромочка, посылку получил?
– Ага, спасибо, мам.
Маме – спасибо. Мне – ничего. Как будто посылка возникла сама собой. Как будто кто-то невидимый стоял в очереди на почте и платил из своего кошелька.
Я не обижалась. Уже нет. Обижаться можно первые пять лет. Потом это просто становится фоном. Как шум за окном – слышишь, но не замечаешь.
---
На Новый год Рома не приехал. Мать встречала праздник у нас. Я с утра готовила. Четыре часа. Пять салатов, горячее, пирог с капустой – мать его любит. Настя помогала, Серёжа резал хлеб и таскал стулья. Мать сидела в кресле и смотрела телевизор.
За столом она ела оливье и каждые полчаса проверяла телефон. Ждала звонка от Ромы. Он позвонил в половине первого ночи, говорил три минуты, голос весёлый, фоном была музыка. Мать сияла.
– Ромочка поздравил!
И потом весь вечер – какой Ромочка молодец, что не забыл. Что позвонил. Три минуты. С вечеринки. Это – молодец.
А я готовила четыре часа. Убирала потом до двух ночи. Но это – не считается. Это же просто «Людмила».
---
В январе маму забрали на скорой. Давление двести на сто десять. Мне позвонили в три часа дня, я была на работе. Бросила отчёт, схватила куртку, побежала. В приёмном пахло хлоркой, на стенах плакаты. Я оформляла документы, бегала за анализами, привозила вещи из дома. Ключ от маминой квартиры у меня всегда с собой – на связке, рядом с моим.
Двенадцать дней она лежала в кардиологии. Я ездила каждый день после работы. Бульон в термосе, чистое бельё, фрукты. Медсёстры меня уже знали по имени. «Людмила Викторовна, вы опять? Она только поужинала». А я всё равно заходила. Потому что – кто, если не я.
На третий день я снова позвонила Роме.
– Мама в больнице. Давление. Серьёзно.
– Что с ней? – голос испуганный.
– Кардиология. Капельницы, обследования.
Пауза. Я ждала. Может, в этот раз.
– Ладно, я – я попробую что-нибудь придумать.
---
Он не приехал. Позвонил маме один раз – на четвёртый день. Говорил четыре минуты. Я знаю, потому что стояла рядом и смотрела на часы. Не специально – просто взгляд упал. Мать держала трубку обеими руками и улыбалась. Четыре минуты она улыбалась так, как не улыбалась мне за двенадцать дней.
Я привозила ей бульон – она ела молча. Привозила бельё – кивала. Привозила фрукты – говорила: «Яблоки кислые». Но стоило Роме позвонить на несколько минут – и лицо светлело, и голос менялся, и она становилась той мамой, которую я помнила из детства. Мягкой. Тёплой. Но эта мама была не для меня. Она была для Ромы.
А потом медсестра Ирина Сергеевна пришла ставить капельницу, и мать сказала:
– У меня сынок есть, в Краснодаре. Приехал бы, да далеко.
Я стояла рядом. С термосом. С пакетом чистого белья.
Медсестра посмотрела на меня, потом на мать. Ничего не сказала. Но мне показалось, что она всё поняла.
Я поняла тоже. Не в тот момент – я давно уже всё понимала. Но в тот момент я впервые почувствовала, как что-то внутри меня устало. Не обиделось, не разозлилось. Просто устало.
На седьмой день Серёжа сказал:
– Люд, ты с работы – в больницу, из больницы – домой. Каждый день. Ты же не железная.
– А кто, если не я?
Он замолчал. Мы оба знали ответ. Рома – не приедет. И не поможет. И мать его не попросит.
На двенадцатый день маму выписали. Я забрала её, отвезла домой, разложила лекарства, написала расписание приёма. Прикрепила на холодильник магнитом.
Рома прислал сообщение: «Мам, ты как? Поправляйся!» И смайлик. Сердечко.
---
В феврале я приехала к матери в субботу. Как обычно. С пакетами.
Но в этот раз в прихожей стояли чужие сапоги. Тётя Валя – мамина сестра. Она приходила редко, раз в пару месяцев. Я обрадовалась – хоть живой человек.
Мать сидела на кухне с тётей Валей, пили чай с вареньем. Я поставила пакеты, стала раскладывать продукты.
– Людмила, сядь, – сказала мать.
Тем же голосом. «Людмила» – понятно, дело серьёзное.
Я села.
– Я тут подумала, – мать смотрела не на меня, а в чашку. – Насчёт квартиры.
Тётя Валя перестала помешивать чай.
– Я решила переписать квартиру на Ромочку. Ему нужнее. У тебя есть жильё, у тебя муж, дочка. А он один. В чужом городе. Без жилья.
Тётя Валя посмотрела на меня. Я видела, как она вдохнула – хотела что-то сказать, но промолчала.
А я сидела и думала. Не о квартире. Квартира – это её право. Я не спорила и не собиралась. Я думала о другом.
Двадцать лет. Каждую субботу. Продукты, лекарства, уборка. Пятнадцать тысяч на куртку. Четыре тысячи двести за посылку. Две недели бронхита. Двенадцать дней кардиологии. Бульоны, таблетки, отчёты на работе, которые я дописывала по ночам. А Рома – открытка с котиком и четыре минуты по телефону.
И квартира – ему. Потому что «нужнее».
Я посмотрела на свои руки. Ладони горели – от пакетов.
– Хорошо, – сказала я. Голос был спокойный. Даже для меня – неожиданно спокойный.
Мать подняла глаза.
– Квартиру – Роме. Я поняла. Тогда и субботы – тоже Роме. И продукты. И лекарства. И больницы. Пусть он ездит. Пусть он варит бульон и стоит в очереди на почте. Пусть он сидит у твоей кровати и слушает, как ты медсёстрам рассказываешь про «сыночка в Краснодаре».
– Людмила! – мать привстала.
– Я двадцать лет ездила. Хватит.
Тётя Валя сидела не двигаясь. Мать смотрела на меня так, будто я сказала что-то на чужом языке.
– Что ты такое говоришь? Я же мать! Я имею право распоряжаться!
– Имеешь. Распоряжайся. А я имею право перестать. И тоже распоряжусь.
Я встала. Надела куртку. И вышла.
Без пакетов. Руки были пустые. И лёгкие.
---
Прошёл месяц. Я не ездила к матери ни одной субботы. Четыре субботы – первые за всё это время, когда я просто была дома.
В первую субботу я не знала, куда себя деть. Ходила по квартире, начинала одно, бросала, начинала другое. Руки сами тянулись собирать пакеты. Серёжа сказал: «Сядь». Я села. И просидела час. Просто так. Смотрела в окно на мартовское небо и пыталась вспомнить, когда в последний раз сидела просто так, без дела, в субботу утром.
Во вторую субботу я выспалась. До десяти утра. Лежала и слушала, как Серёжа гремит чайником на кухне. И поняла, что не помню, когда в последний раз не ставила будильник на субботу. Двадцать лет будильник звонил в семь. Магазин открывается в восемь. К маме – к десяти. Как на работу. Только на работе платят, а тут – даже «спасибо» не говорят.
В третью субботу мы с Серёжей пошли гулять. Просто так – по набережной. Было холодно, но солнечно. Он купил мне кофе. Я держала стакан, и руки были тёплые. Не от пакетов – от кофе.
Мать звонила. Не мне – тёте Вале. Тётя Валя звонила мне.
– Людочка, она переживает. Говорит, ты не приезжаешь.
– Пусть Роме позвонит.
– Людочка.
– Тёть Валь, я столько лет переживала. Каждую субботу. Теперь пусть Ромочка попереживает.
Тётя Валя вздохнула. Но не стала спорить. Она видела. Она была на той кухне. Она слышала, как мать сказала «ему нужнее», а я стояла с пакетами, из которых капал конденсат с кефира.
Настя сказала:
– Мам, ты правильно сделала. Давно пора.
А Серёжа сказал:
– Неужели?
---
Рома позвонил мне через три недели. Первый раз за полгода. Видимо, мать всё-таки набрала его номер.
– Люд, ну чего ты? Мама расстроена.
– Рома, ты последний раз приезжал к ней когда?
Тишина.
– Ну, летом, кажется.
– Позапрошлым летом. Два года назад. На три дня. И два из них ты просидел у друга.
– У меня ситуация –
– Рома. Квартира теперь твоя. Мама теперь тоже твоя. Разберёшься.
Я повесила трубку. И почувствовала себя странно. Не хорошо, не плохо. Пусто. Как комната, из которой вынесли мебель – просторно, но непривычно.
Мать не звонит. Передаёт через тётю Валю, что я неблагодарная. Что она всю жизнь для меня старалась. Что я «из-за квартиры обиделась».
Не из-за квартиры. Я у нее не просила квартиру. Ни разу. Мне не нужна её квартира – у нас своя, с Серёжей, за которую мы ипотеку пятнадцать лет платили.
Из-за того, что двадцать лет – тысяча суббот – я ездила, тащила, варила, платила, стояла в очередях, дежурила в больницах. А Ромочка присылал открытки с котиком. И за это – сияющие глаза и квартира в подарок.
Я не знаю, правильно ли я сделала. Серьёзно – не знаю. Она мать. Ей семьдесят два. Ей тяжело одной.
Но я тоже была одна. Каждую субботу, с пакетами, через весь город. Двадцать лет. И этого никто не заметил.
Перегнула? Или хватит уже терпеть?
Спасибо, что дочитали до конца!
Жду ваших комментариев и замечаний.
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на канал, чтобы оставить комментарий и не пропустить ОКОНЧАНИЕ рассказа !