Глава 11. Библиотекарь
До Савельева они доехали не сразу.
Сначала Корнеев позвонил ему сам - коротко, без лишних вступлений, с той особенной манерой говорить, которая появляется у людей только в действительно серьёзные моменты: ровный голос, предельно простые формулировки, никакой эмоциональной разметки. Вера сидела рядом на пассажирском сиденье, смотрела на огни вечернего города сквозь боковое стекло и ловила только обрывки: “была на связи… да… живa… копии нет, карта ушла… новый ориентир - Сивцов”.
Савельев, видимо, сказал что-то жёсткое, потому что Корнеев ответил:
- Понимаю. Поэтому и звоню вам, а не еду сам по адресу.
Потом убрал телефон и несколько секунд ехал молча.
- Он где? - спросила Вера.
- На выезде. Просил не дёргаться и ехать в отдел. Хочет записать всё сразу, пока ты помнишь интонации и дословные формулировки.
- Я помню.
- Верю.
Они ехали по вечернему Ростову, который в такие часы всегда немного расплывался - не в буквальном смысле, а по ощущению. Город становился менее дневным, менее деловым и при этом каким-то более честным. Свет из окон, редкие прохожие, тяжёлый поток машин, вывески, кофейни, где уже никто не спешит, и районные улицы, где всё выглядит так, будто время здесь идёт отдельным порядком. Обычно Вера любила этот переход. Сегодня он раздражал: слишком красиво было для того, что происходило внутри.
- Ты помнишь Сивцова? - спросила она, потому что молчать стало трудно.
Корнеев не сразу ответил.
- Смутно, - сказал он. - Очень смутно. Мужчина лет пятидесяти тогда. Худой, сутулый, вечно как будто простуженный. Из тех, кого в школе почти не замечают, потому что он не учитель и не завуч, а просто часть фона. Подписи в журналах, карточки, ключи, старые книги.
- Лена сказала, что взрослый мужчина из библиотеки мог не вызывать вопросов.
- Да. И это слишком хорошо ложится.
- Слишком просто, - сказала Вера.
- Простота в таких историях часто и оказывается самым неприятным вариантом.
Она повернула голову к окну. Простота действительно пугала сильнее сложных схем. Гораздо удобнее думать о тенях, высоких связях, чьих-то людях из администрации, чем о том, что внутри обычной школы годами мог существовать человек, которого никто не считал опасным, потому что он был привычным.
В отделе их провели не в кабинет для официальных приёмов, а в небольшую комнату без особой казённой торжественности. Стол, два стула, шкаф, чайник в углу, серые жалюзи. Савельев уже ждал. Пиджак он снял, рукава рубашки были закатаны, и от этого вся его сдержанность стала выглядеть не менее, а более собранной. На столе лежали блокнот, включённый диктофон и папка с тем, что они уже успели передать.
- Садитесь, - сказал он. - Начнём с разговора Морозовой. По возможности дословно.
Вера пересказывала медленно, стараясь не путать то, что слышала сама, с тем, что уже успела додумать после. Савельев слушал, иногда уточнял: была ли пауза перед словами о Сивцове, как именно звучала фраза “почти уверилась”, уверенно ли Лена говорила про взрослый голос, не упоминала ли конкретное место, где находится копия. Корнеев молчал и только один раз добавил:
- Когда она сказала “библиотекарь Сивцов”, это прозвучало так, будто имя не новое, а наконец проверенное. Не как догадка на ходу.
Савельев кивнул.
- Я тоже так понял, по тому, что услышал в телефоне.
- Вы слышали достаточно? - спросила Вера.
- Достаточно, чтобы считать разговор значимым. Недостаточно, чтобы радоваться.
Он сделал короткую пометку и поднял взгляд.
- Теперь объясните мне одну вещь. Почему фамилия библиотекаря не всплывала раньше? Он что, вообще нигде не фигурировал?
- Потому что мы, похоже, всё время смотрели на тех, кто был эмоционально в центре, - сказала Вера. - На Таню, Олега, Лену, взрослых с полномочиями. А библиотекарь - это фон. Человек, который есть, но как будто не участвует.
- Ошибка типичная, - заметил Савельев. - Все смотрят на тех, кто громче. Особенно если история старая и память уже сама отбирает яркие лица.
Он достал телефон, быстро отправил кому-то сообщение.
- По Сивцову уже пробиваем, - сказал он. - Где жил, жив ли, где работал потом, что с ним вообще стало после увольнения. Но до официального результата может пройти время. Поэтому мне нужно всё, что помнит школа.
- Белозёрова должна знать или хотя бы знать, у кого спросить, - сказала Вера.
- Вот к ней и поедем. Но сначала ещё одно. Морозова сказала: карта ушла, осталась копия звука, она у “человека, которому доверяет меньше, чем себе, но больше, чем этой истории”. У вас есть предположения?
Вера сразу подумала о ком-то из Лениных профессиональных знакомых - юрист, нотариус, бывший коллега, тот, кто умеет не лезть с вопросами и хранить чужое в тишине. Но это были только догадки.
- Нет, - сказала она. - У Лены слишком мало близких людей, о которых я знаю наверняка. Мы слишком давно не общались.
- А у вас? - Савельев посмотрел на Корнеева.
- Тоже нет.
- Плохо.
- Зато она жива и на связи, - ответил он.
- Пока да.
Это “пока” прозвучало без нагнетания. Просто как факт текущего состояния. И от этого было тяжелее.
После короткой паузы Савельев выключил диктофон.
- Значит так. Сейчас я вызываю машину, и мы едем в школу. Елена Павловна ещё на месте?
- Скорее всего, - сказал Корнеев. - Она в такие дни уходит последней.
- Прекрасное качество для администрации. Не всегда полезное, но сейчас удобно.
Белозёрова действительно была в школе. Более того, когда они вошли в её кабинет второй раз за день, она не выглядела удивлённой. Уставшей - да. Настороженной - безусловно. Но не удивлённой. Словно в глубине души она уже понимала, что сегодняшний день не закончится обычным закрытием кабинета и выключением света.
- Андрей Юрьевич, - сказала она, увидев Савельева. - Надеюсь, это означает хорошие новости.
- Пока нет, - ответил он. - Но, возможно, важные.
Он не стал садиться, сразу перешёл к делу:
- Мне нужна информация о библиотекаре Сивцове. Полное имя, должность, обстоятельства увольнения в июне того года, всё, что сохранилось.
На лице Белозёровой сначала ничего не изменилось. Потом очень медленно проступило то самое выражение, которое Вера уже видела у неё днём: не изумление, а тяжёлое узнавание темы, к которой она давно не хотела возвращаться.
- Павел Ильич Сивцов, - сказала она после короткой паузы. - Работал школьным библиотекарем много лет. До того - кажется, в районной библиотечной сети. Уволился сразу после выпускных. Официально - по состоянию здоровья.
- Неофициально? - спросил Савельев.
Белозёрова опустила глаза на лежащую перед ней папку и некоторое время водила пальцем по краю обложки.
- Неофициально ходили слухи, - сказала она. - Но они были неприятные и плохо оформленные. Тогда никто не хотел их трогать.
- Какие слухи? - тихо спросила Вера.
- Что Сивцов позволял себе слишком много в общении со старшеклассницами.
В кабинете сразу стало очень тихо.
Это не было неожиданностью в прямом смысле. Скорее - ужасающе правдоподобным подтверждением того, к чему всё медленно подводило. И именно от этой правдоподобности внутри что-то сжалось особенно мерзко. Не тень, не заговор из телевизора. Обычная, старая, знакомая школе форма грязи, которую так долго удобнее не называть вслух.
- Конкретнее, - сказал Савельев.
Белозёрова смотрела не на него, а куда-то мимо, будто говорила не с присутствующими, а с собственной профессиональной памятью.
- Говорили, что он “слишком внимателен”, - произнесла она. - Что мог задерживать девочек у себя под предлогом подбора литературы, помощи со стенгазетой, доступа к архиву. Всё это подавалось как мелкие странности одинокого пожилого человека, немного неловкого, немного навязчивого, но не опасного. Таких в школах всегда умеют терпеть слишком долго.
- Кто говорил? - спросил Савельев.
- В основном шёпотом. Учителя между собой. Иногда родители. Но до официальной жалобы, насколько я помню, дело не дошло. Или жалобу быстро погасили.
- Почему?
- Потому что не было “доказательств”, - сухо ответила Белозёрова. - А ещё потому что тогда в учреждениях подобные вещи предпочитали называть не проблемой, а “неудобным поведением”. Если не произошло чего-то совсем явного.
Вера почувствовала, как внутри поднимается ровная, холодная злость. Не вспышка - хуже. Та злость, которая приходит, когда пазл складывается слишком знакомым образом: сначала все “что-то замечают”, потом никто не хочет быть первым, кто скажет это вслух, потом что-то происходит, и дальше начинается борьба не за правду, а за то, чтобы не разрушить привычную поверхность.
- Он был близок к Тане? - спросила она.
Белозёрова посмотрела на неё.
- Тогда я не связывала это прямо. Сейчас… не знаю. Таня часто бывала в библиотеке. Но Таня вообще много где бывала, её присутствие почти нигде не выглядело подозрительно. Она умела быть заметной так, что взрослые вместо настороженности испытывали к ней симпатию.
Это было очень точно. И от этого ещё больнее.
- А Олег? - спросил Корнеев. - Он конфликтовал с Сивцовым?
Белозёрова задумалась.
- Не помню открытого конфликта. Но помню, что где-то весной Павел Ильич жаловался кому-то, будто “эти газетчики совсем распустились” и “лезут куда не надо”. Тогда это прозвучало как обычное ворчание.
- “Газетчики” - это редколлегия? - уточнил Савельев.
- Да.
Савельев откинулся на спинку стула и на секунду прикрыл глаза. Не устало. Скорее, как человек, который быстро перестраивает всю схему под новый центр.
- Хорошо, - сказал он. - Что ещё по увольнению?
- Уволился быстро. Без скандала. Кажется, забрал трудовую и больше не появлялся. Я могу поднять старые кадровые журналы, но не сейчас - они в архивной комнате администрации района, не здесь.
- Поднимайте утром, - сказал Савельев. - И всё, что было по внутренним запискам, служебным разговорам, неформальным пометкам. Даже если это выглядит мелочью.
- Поняла.
Он встал, потом остановился.
- И ещё. Кто из старых сотрудников школы жив и в доступе? Те, кто помнил Сивцова и тот год не на уровне слухов.
Белозёрова начала перечислять: бывшая завхоза на Северном, библиотечная помощница, вышедшая на пенсию, одна учительница русского, живущая у дочери в Батайске, сторож, который, возможно, ещё жив в Азове, и - после паузы - бывшая медсестра, которая тогда часто сидела на первом этаже и многое видела “краем глаза”.
- Нам нужны все, - сказал Савельев.
Они вышли от директора уже ближе к десяти вечера. Школа была почти пустой, только на первом этаже дежурная протирала подоконники с выражением лица человека, который считает весь мир грязным и в этом мире отчасти прав. Коридоры гулко отдавали шаги. Вера шла рядом с Савельевым и вдруг очень ясно думала о том, как много лет школа может носить внутри себя чужую мерзость и всё равно ежедневно пахнуть котлетами из столовой, мелом, мокрыми куртками и осенней пылью. И именно это, наверное, самое страшное. Не то, что зло прячется красиво. А то, что оно вполне уживается с будничностью.
На улице Савельев задержал их у машины.
- Сегодня ночью вы обе, - он посмотрел на Веру и Корнеева, - телефоны держите при себе. Если Морозова снова выйдет на связь - сразу мне. Не после размышлений, не после обсуждений, сразу.
- Поняла, - сказала Вера.
- И ещё. Вера Андреевна, вы завтра официально не работаете после обеда. Я попрошу директора оформить это как служебную необходимость. Мне нужно будет, чтобы вы съездили со мной к одной бывшей сотруднице школы. Иногда люди говорят бывшим ученикам то, что не скажут полиции.
- Хорошо.
- А вы, Илья Максимович, попробуйте до утра вспомнить всё, что касается Сивцова, библиотеки, редколлегии и особенно любых мелких разговоров, которые тогда казались несущественными. Именно несущественные разговоры чаще всего и оказываются несущими.
- Понял.
Когда Савельев уехал, остались только они двое у школьных ворот - Вера и Корнеев, и вечерний Ростов, который уже почти перешёл в ночь. Машин стало меньше, воздух похолодал, где-то вдали играла музыка из проезжающего автомобиля.
- Тебя отвезти? - спросил он.
Вера только сейчас заметила, что он уже второй раз за день не называет её по имени-отчеству. И странным образом это не резало слух. Наверное, потому что всё вокруг давно вышло за пределы школьной вежливости.
- Да, - сказала она. - Спасибо.
В машине она сначала молчала, потом вдруг спросила:
- Ты правда совсем не думал о Сивцове?
- Нет. - Он сказал это сразу, без оправданий. - Не потому что он был неважен. Потому что такие люди и в памяти работают как мебель. В этом, наверное, и весь ужас.
- Лена видела Таню с мужчиной у библиотеки. Если это был он…
- Тогда Олег мог узнать раньше нас.
- И начать давить через камеру.
- Да.
Вера провела ладонью по лбу.
- А Таня?
- А Таня могла сначала думать, что контролирует ситуацию, - сказал Корнеев. - А потом понять, что нет.
Эта мысль была такой правдоподобной, что Вера почти видела её. Таня - красивая, быстрая, уверенная в своей силе над вниманием людей. Девочка, которая слишком рано поняла, что может управлять многим - взглядами, слухами, симпатиями. И, возможно, решила, что со взрослым мужчиной, который смотрит на неё особенно, тоже справится. А потом оказалось, что взрослый - это не игра её уровня. И что у взрослых есть не только желание, но и власть, связи, привычка выживать за счёт чужого молчания.
- Если так, - сказала Вера, - то всё это ещё хуже, чем я думала.
- Да.
Они подъехали к дому, но выходить она не спешила. За стеклом был её двор - тот же фонарь, те же лавки, тёмные окна, кошка у мусорных баков. Обычная жизнь. И от этой обычности у неё вдруг перехватило горло.
- Тебе страшно? - спросил Корнеев неожиданно прямо.
Она не сразу ответила. Потом сказала честно:
- Да. Но не так, как в сериалах. Не “кто-то идёт за мной по тёмной улице”. А так… как будто если всё это окажется правдой, придётся пересматривать не один май, а очень большую часть того, что я считала просто школьной грязью.
Он кивнул.
- Это и есть самый плохой страх.
- А тебе?
- Мне стыдно, - сказал он. - Что я был рядом и не понял масштаб. И что потом много лет убеждал себя, что понял уже достаточно поздно, чтобы не иметь к этому отношения.
Вера повернулась к нему. В салоне было темно, только с улицы падал косой свет фонаря, делая лицо резче, чем днём.
- Это не одно и то же, - сказала она. - Быть молодым и не понимать - не то же самое, что понимать и закрывать глаза.
- Возможно. Но граница между ними не всегда такая спасительная, как хочется.
На этом они и расстались.
Дома мать уже не сидела на кухне. Ждала в комнате, в халате поверх тёплой кофты, с выражением лица человека, который давно понял: сегодня нормального вечера не будет. Вера рассказала ей всё - про Сивцова, про слухи, про редколлегию, про то, что Лена жива, но скрывается, и у неё осталась копия звука.
Мать слушала молча. Потом села на край кровати и сказала:
- Я, кажется, вспомнила этого библиотекаря.
- Что именно?
- Руки. - Она нахмурилась. - Это странно звучит, но я вспомнила именно руки. Длинные пальцы, очень белые, и манеру касаться книг так, будто они хрупкие. Он мне всегда казался неприятным. Но знаешь, как это бывает: не преступным, а просто… липким человеком. Таким, от которого хочется держаться подальше, но не объяснишь почему.
- Ты с ним разговаривала?
- Один раз. Когда пришла на собрание и ждала тебя в библиотеке. Он тогда спросил, не люблю ли я читать мемуары. Представляешь? Совершенно ненужный разговор, а мне от него стало мерзко.
Вера села рядом.
- Почему ты не сказала мне это раньше?
Мать посмотрела на неё долгим усталым взглядом.
- Потому что когда всё закончилось тем летом, я очень старалась думать, что вся грязь осталась внутри школы и мне не надо вытаскивать её домой. Я вообще много лет жила так, будто если не назвать мерзость словом, она станет меньше. Плохая стратегия, как выяснилось.
Ночью Вера просыпалась дважды - не от звуков, а от ожидания звонка. На телефон она смотрела почти с ненавистью. Но Лена не писала.
Читайте также:
Утром в школе было нервно. Не открыто - никто не бегал с круглыми глазами, не шептался демонстративно. Но Вера слишком хорошо чувствовала общую температуру. Учителя говорили чуть тише. Алина улыбалась чаще обычного - явный признак, что она на пределе и держится за счёт собственного темперамента. Белозёрова ходила быстро и сухо, как в дни проверки. Даже дети будто ловили воздух и инстинктивно понимали, что взрослые сегодня собраны иначе.
На большой перемене пришла Соня.
- Мама сказала, что вас сегодня не будет после обеда, - сказала она. - Это из-за той женщины?
Вера посмотрела на неё.
- Из-за Лены Морозовой? Да.
Соня кивнула, будто внутренне так и решила.
- Её найдут?
Вопрос был задан без детской наивности. Скорее как вопрос человека, который уже знает: взрослые иногда не знают ответа, но всё равно хочется услышать хоть какую-то форму надежды.
- Я думаю, да, - сказала Вера.
- Это честный ответ?
- Максимально.
Соня опустила взгляд.
- Канал молчит со вчерашнего вечера.
- Это хорошо.
- Нет, - сказала Соня. - Это хуже. Когда они молчат, значит, либо испугались, либо ждут чего-то сильнее.
И снова подросток попал в самую неприятную точку без всяких длинных анализов.
К часу дня Савельев прислал сообщение: "Через 40 минут выезжаем. Буду у школы."
Белозёрова оформила всё быстро, без лишних вопросов. Алина только коротко обняла Веру в коридоре - неожиданно для обеих - и сказала:
- Не пытайся там быть железной. От железных потом больше всего летит осколками.
- Очень жизнеутверждающе.
- Я стараюсь в рамках правды.
Савельев приехал сам. Машина была обычная, без пафоса, и от этого он казался не официальнее, а опаснее - как человек, которому не нужно внешнее обозначение полномочий, чтобы их ощущали.
- Едем к Валентине Николаевне Климовой, - сказал он, когда Вера села в машину. - Бывшая помощница библиотекаря. Работала там до две тысячи седьмого. Сейчас живёт с сестрой в Александровке.
- Она в курсе, зачем мы едем?
- В общих чертах. Сказал, что нужно уточнить старые школьные обстоятельства. Полицию она не любит, так что если начнёт закрываться, я дам говорить вам.
- Хорошо.
Дорога заняла чуть меньше получаса. Александровка встречала привычной смесью старых пятиэтажек, новых пристроек, магазинов с нелепыми названиями и дворов, где всё время кажется, что кто-то вот-вот начнёт вытряхивать половик с балкона. В таких местах любая чужая машина сразу бросается в глаза, и Вера ощутила это почти физически. Здесь всё ещё жила логика районной жизни: кто приехал, к кому, зачем.
Валентина Николаевна оказалась сухонькой женщиной с крашеными светлыми волосами, уложенными слишком старательно для буднего дня, и взглядом человека, который с порога оценивает, стоит ли впускать чужую проблему в квартиру. Но увидев Веру, а не только Савельева, чуть смягчилась.
- Проходите, - сказала она. - Только недолго. Давление у меня и вообще.
Квартира была старая, тёплая, заставленная мебелью и фарфоровыми статуэтками, которые, кажется, не передвигали лет пятнадцать. В таких интерьерах чужая правда всегда звучит особенно странно - среди ковров, серванта и запаха яблочного варенья.
Сначала Валентина Николаевна отвечала уклончиво. Да, помнит школу. Да, был библиотекарь Сивцов. Да, уволился быстро. Нет, она не вникала в чужие дела. Но стоило Савельеву произнести фамилию Гусевой, а потом осторожно связать её с редколлегией и старой библиотекой, как в лице женщины что-то изменилось.
Не страх. Раздражённая усталость человека, который много лет делал вид, что не помнит, а теперь понимает: придётся.
- Вы всё равно уже где-то накопали, - сказала она наконец. - Иначе бы не пришли.
- Копаем дальше, - ответил Савельев. - Вопрос в том, вы нам поможете или снова будете ждать, пока грязь сама рассосётся.
Она посмотрела на него с явной неприязнью.
- Грубый вы.
- Когда нужно.
Валентина Николаевна перевела взгляд на Веру.
- А вы… Лебедева, да? Тихая такая была. Всё время как будто мимо всей этой шумной компании. Я вас помню.
Вера кивнула.
- Тогда скажите мне честно. Павел Ильич Сивцов приставал к девочкам?
Вопрос прозвучал в маленькой тёплой комнате так резко, что даже чайник на кухне зашумел не вовремя. Валентина Николаевна вздрогнула, будто надеялась ещё хоть немного потянуть.
- Не ко всем, - сказала она тихо. - И не всегда так, чтобы прямо схватил и всё понятно. Он был из этих… скользких. Сначала книги советует. Потом комплименты какие-то “взрослые”. Потом задержит. Потом плечо потрогает. Потом ещё что-нибудь. А если девочка отшила - сразу делал лицо, будто она его оскорбила своим подозрением.
- Вы это видели? - спросил Савельев.
- Видела не всё. Но достаточно.
- И молчали.
- А кому говорить? - резко отозвалась она. - Директору? Она бы сказала: “Есть жалоба - несите”. Родителям? А если девочка сама не хочет позора? Тогда не было так, как сейчас. Тогда на такое чаще всего отвечали: “Не ходи туда одна”. Всё.
Вера сжала пальцы на колене. Именно это и было самым невыносимым - как легко у старых историй находится социальная инструкция по молчанию.
- Таня Гусева? - спросила она.
Валентина Николаевна отвела взгляд.
- Да.
- Что именно?
- Она сначала сама крутилась возле него. Или делала вид. Ей нравилось играть, что она со всеми на равных. Такая девочка. Я тогда думала: дурочка. А потом поняла, что всё зашло дальше, чем игра.
- Насколько дальше? - спокойно спросил Савельев.
Женщина долго молчала. Потом сказала:
- Один раз я видела, как она плакала в подсобке. Не навзрыд. Зло плакала, будто сама себя ненавидит за что-то. А он в этот день ходил белый как мука и вообще на неё не смотрел. После этого я начала замечать, что Олег Сафронов за ним следит.
У Веры даже дыхание сбилось.
- Следит? - переспросила она.
- Не как в кино. Просто всё время оказывался рядом. То у каталога, то у шкафа, то в дверях. И смотрел. Так, что у меня у самой спина холодела.
- И вы ничего не сказали?
- Я ему однажды сказала: “Не лезь, мальчик”. А он ответил: “Поздно”.
Комната словно сжалась вокруг этой короткой реплики.
- Вы помните точно? - спросила Вера.
- Да. Потому что после этого я неделю ходила сама не своя. Поняла, что дети знают больше, чем мы, а мы всё равно делаем вид, что это наши взрослые дела.
Савельев подался чуть вперёд.
- Камера. Что вы знаете про камеру?
Валентина Николаевна кивнула почти сразу, будто внутренне ожидала этого вопроса.
- Знаю, что Олег что-то снимал. Не школьные праздники. Что-то своё. Потому что однажды Сивцов устроил сцену: искал по столам, по шкафам, злой был. Спрашивал, кто трогал его бумаги. А потом увидел Олега и так на него посмотрел… Мне тогда впервые по-настоящему страшно стало.
- Почему?
- Потому что это был не взгляд библиотекаря на наглого мальчишку. Это был взгляд человека, которого застали за чем-то таким, за что он уже мысленно готов убивать.
Слова были жёсткие, неприятные и слишком уверенные для случайного драматизма. Вера почувствовала, как по спине идёт холод.
- А Таня? - спросила она. - Она знала про съёмку?
- Думаю, да. И думаю, сначала надеялась, что сможет всё переиграть через отца.
- Через отца?
- Он однажды приходил к Сивцову вечером. После уроков. Я уже закрывала библиотеку, задержалась с ведомостями. Они разговаривали в читальном зале за закрытой дверью. Тихо. Но потом Гусев вышел такой, будто не договорился, а купил. Очень неприятный был человек. Улыбался вежливо, а глаза - как у мясника.
После этого разговора картинка уже не складывалась - она давила.
Сивцов.
Таня.
Олег, который следит.
Камера.
Отец Тани, приходящий в библиотеку.
И вся школа, которая продолжает жить по расписанию, пока под боком накапливается что-то, что слишком легко назвать просто “нехорошей историей”.
Когда они вышли от Валентины Николаевны, Савельев некоторое время молчал. Потом сказал:
- Теперь хотя бы понятно направление.
- Да, - тихо ответила Вера. - Но легче почему-то не стало.
- И не станет.
Он остановился у машины, посмотрел на неё внимательно.
- Сейчас я еду дальше по Сивцову. Вам - домой. И желательно без самовольных маршрутов.
- Поняла.
- Если Морозова объявится - сразу.
- Сразу.
Он уже сел за руль, но Вера вдруг спросила:
- Андрей Юрьевич. А если Лена прячется не только от того, кто забрал карту, а ещё и от нас?
Он захлопнул дверь не сразу.
- Тогда, - сказал он, - у неё на это есть причины. Но причины не делают человека невидимым бесконечно. Особенно если у него внутри уже давно слишком много страха и вины. Такие люди обычно всё равно выходят на связь. Им нужно, чтобы кто-то ещё понёс кусок того, что они таскают.
Это было сказано без особой мягкости. Но в этих словах почему-то была форма надежды. Странной, профессиональной, неутешительной - и всё же надежды.
На обратном пути Вера поняла, что думать о себе уже почти не может. Всё внутри сместилось в сторону Тани - не той громкой, красивой, раздражающей школьной Тани, а другой, которую никто тогда толком не увидел. Девочки, которая, возможно, сначала играла во взрослость, потом попала в опасность, потом попыталась использовать отца как силу, которая всё решит, а в итоге стала одним из центральных узлов общей лжи.
И от этого становилось особенно тяжело. Потому что ненавидеть мёртвую было легче, пока она оставалась просто манипуляторшей. А вот допустить, что она одновременно была и лгуньей, и жертвой, и соучастницей, и напуганным ребёнком, - это уже требовало совсем другой внутренней работы.
Телефон зазвонил, когда она подходила к своему двору.
Неизвестный номер.
На секунду Вера даже остановилась посреди тротуара. Потом ответила:
- Да?
На том конце была не Лена.
Мужской голос. Старый, хрипловатый, с южной мягкостью в интонациях.
- Вера Андреевна? Это Роман Сергеевич. Вы меня не помните. Я раньше сторожем в вашей школе работал.
Она сразу вспомнила Савельева: сторож, возможно, ещё живёт в Азове.
- Да? - сказала она осторожно.
- Мне ваш номер Белозёрова дала. Сказала, если вспомню чего, могу позвонить. Я тут, знаете… вспомнил.
Вера почувствовала, как мир вокруг на секунду снова меняет плотность.
- Что именно?
На том конце тяжело вздохнули.
- В ту неделю, когда мальчишка пропал, я ночью видел, как из школы выходили двое. Один - Сивцов. Второго не разглядел. Молодой. Высокий. Они не через главный шли, а через боковую дверь у библиотеки. И у Сивцова в руках была коробка. Такая… от видеокассет или дисков. Не знаю точно.
Вера медленно опустилась на лавку у подъезда. Ноги вдруг стали ватными.
- Почему вы тогда никому не сказали?
- А кому? - устало отозвался старик. - Я сказал завхозу. Она сказала: “Не лезь, Роман, себе дороже”. Ну я и не лез. А теперь вот думаю - зря.
- Вы дату помните?
- Точно нет. Но после выпускного. Это я помню. Потому что цветы ещё на крыльце стояли в вёдрах после линейки.
После звонка Вера сидела на лавке ещё несколько минут, не двигаясь.
Теперь у них была не только старая библиотека, не только камера, не только Сивцов и Таня.
Теперь была ещё и ночная коробка, вынесенная через боковую дверь после выпускного.
И если в той коробке были кассеты, диски, фотографии или что-то ещё, значит, кто-то начал зачищать следы не в тот день, когда всё случилось, а уже потом. Осознанно. Спокойно. С пониманием, что именно нужно унести из школы раньше остальных.
Она подняла голову.
В окне её квартиры горел свет. Мать, наверное, уже ходила по кухне, ждала, грела чай, делала всё то, что делают близкие, когда никак не могут помочь сути происходящего и поэтому помогают быту.
Вера медленно встала и пошла домой с ясным ощущением: история снова изменилась.
И теперь в ней появился ещё один вопрос, от которого уже невозможно было отвернуться:
Кто вышел из школы ночью вместе с Сивцовым?