— Димочка, ты покушал?
Голос мамы. В офисе. В два часа дня.
Я поднял голову от монитора. Она стояла у моего стола — в куртке, с термосумкой, улыбалась.
Паша за соседним столом подавился кофе.
— Мам, — сказала я. — Я же просил.
— Что просил? Я просто занесла. Там котлетки, как ты любишь. И компот.
Компот. Мне тридцать пять лет, и мама принесла мне компот на работу.
— Мам, у нас тут столовая.
— Столовая! Я знаю, чем вас там кормят. Сплошная химия. А тут домашнее, свежее.
Она поставила термосумку на стол. Расстегнула. Достала контейнеры — три штуки, один на другом.
— Вот котлетки. Вот пюре. Вот салатик.
— Мам...
— И компот, вишнёвый. Из морозилки варила, но ты же любишь.
Паша смотрел на меня. Улыбался. В руке — телефон.
— Паш, — сказала я. — Не снимай.
— Да я просто...
— Не снимай.
Он убрал телефон. Но улыбаться не перестал.
Восемь месяцев. Три раза в неделю.
Началось случайно. Мама приехала в город к врачу, заехала ко мне на работу — познакомиться, посмотреть где я сижу. Это было нормально. Родители могут интересоваться.
Потом она решила, что я плохо ем. Потому что «бледный». Потому что «похудел». Потому что «столовая — это не еда».
Первый раз принесла суп. Я сказал спасибо, съел, попросил больше не приносить. Она обиделась. Неделю не звонила. Потом позвонила и сказала: «Я же мать, я волнуюсь».
Второй раз — котлеты. Третий — борщ. Четвёртый — пельмени.
Я просил. Объяснял. Говорил, что неудобно. Что коллеги смотрят. Что мне тридцать пять, не пятнадцать.
— Димочка, — говорила она. — Тебе стыдно за мать?
— Мне не стыдно. Мне неудобно.
— Что неудобного? Я приношу поесть. Любой бы радовался.
— Мам, другие мамы не приносят обеды взрослым детям на работу.
— А я приношу. Потому что люблю.
Она ехала сорок минут на автобусе. С пересадкой. Три раза в неделю. С термосумкой, контейнерами, компотом.
Я пробовал не есть. Она расстраивалась: «Невкусно?» Пробовал прятать контейнеры в ящик — она проверяла: «Ты не поел! Почему?»
Я сказал: мам, давай я буду забирать еду утром, сам. Она покачала головой: «Остынет».
Я сказал: мам, давай ты будешь оставлять на проходной. Она обиделась: «Что, тебе стыдно меня показать?»
Три раза в неделю. Восемь месяцев. Двадцать четыре визита в месяц. Почти двести визитов за всё время.
Коллеги сначала молчали. Потом начали шутить. «Дим, а компот будет?» «Дим, попроси пирожки в следующий раз». «Дим, у тебя мама готовит — а у меня жена не хочет».
Я улыбался. Отшучивался. Делал вид, что нормально.
Две недели назад Паша снял видео.
Не первый раз — но в этот раз он его выложил. В рабочий чат. Подпись: «Маменькин сынок».
Мама на видео раскладывает контейнеры. Я сижу, красный, смотрю в монитор. Она говорит: «Димочка, ты чего хмурый? Маму не рад видеть?»
Тридцать секунд. Смешно.
Видео разошлось. Из рабочего чата — в другие. Кто-то скинул в паблик «Офисные приколы». Потом — в другой паблик. И в третий.
Сорок семь тысяч просмотров. За два дня.
Комментарии: «Это реально?» «Бедный мужик» «Маменькин сынок ахахах» «Ему 35, а мама с компотом» «Жениться на такой страшно» «Инфантил» «А может он инвалид?»
Я сказал Паше: удали.
— Да ладно, это же смешно.
— Мне не смешно. Удали.
— Дим, я не могу, это уже везде.
— Ты выложил. Ты удали.
Он пожал плечами.
— Слушай, ну извини, но я же не виноват, что твоя мама...
— Удали, — повторил я. — Или я пойду к директору.
Он удалил из своего аккаунта. Но копии остались.
Настя скинула мне ссылку вечером. Мы встречаемся полгода. Она программист в другой компании, мы познакомились на конференции.
— Дим, — написала она. — Это что?
— Это моя мать.
— Я поняла. Она правда приходит к тебе с обедами?
— Да.
— Три раза в неделю?
— Да.
— И ты молчишь?
Я не ответил. Она позвонила.
— Дима, — сказал она. — Я тебя люблю. Но я так не могу.
— В смысле?
— В смысле — если мы съедемся, она будет приходить к нам домой. Каждый день. С котлетами. И я буду неправильно готовить, неправильно стирать, неправильно любить её сыночка.
— Настя, я поговорю с ней.
— Ты восемь месяцев говоришь. Дим, мне двадцать девять. Я хочу семью. Но не с твоей мамой в комплекте.
Она не бросила трубку. Ждала ответа.
— Я решу это, — сказал я. — Обещаю.
Следующий день. Два часа. Мама в дверях офиса.
— Димочка!
Она шла к моему столу. Термосумка. Контейнеры. Улыбка.
Паша смотрел. Все смотрели.
Я встал.
— Мам, — сказал я. Громко. — Мне тридцать пять лет.
Она остановилась. Улыбка замерла.
— Хватит.
— Димочка, я просто...
— Я не инвалид. Я не ребёнок. У меня есть работа, коллеги, девушка.
— Но я...
— Ты меня позоришь.
Тишина. Весь офис смотрел. Паша опустил телефон.
— Ты приходишь три раза в неделю с компотом. Меня снимают на видео. Сорок семь тысяч человек смеются надо мной в интернете. Моя девушка думает, что я инфантил.
— Димочка, я же хотела как лучше...
— Я знаю. Ты всегда хочешь как лучше. Но лучше — это когда взрослый сын сам покупает себе обед. Сам выбирает, что есть. Сам живёт.
Её глаза наполнились слезами.
— Ты стыдишься матери?
— Я не стыжусь. Я задыхаюсь. Мне тридцать пять лет, мама. Хватит.
Она стояла. Термосумка в руках. По щеке текла слеза.
— Больше не приходи, — сказал я. — Пожалуйста.
Она развернулась и ушла. Медленно. Сгорбившись.
Дверь закрылась.
Офис молчал.
Я сел за стол. Руки подрагивали. В груди было пусто — не больно, просто пусто.
Паша смотрел в монитор. Молчал. Впервые за восемь месяцев — никаких шуток.
Вечером Настя написала: «Видела. Ты молодец».
Я не чувствовал себя молодцом. Я чувствовал себя человеком, который довёл мать до слёз при двадцати свидетелях.
Прошёл месяц.
Мама не звонила две недели. Потом написала: «Я просто хотела как лучше. Прости если что не так».
Я ответил: «Я тоже тебя люблю, мам. Но обеды — не надо».
Она написала: «Хорошо».
Обеды прекратились.
Паша удалил видео после моей жалобы руководству. Но копии остались. Если загуглить «мама приносит обед на работу» — я в топе. Комментарии до сих пор приходят.
С мамой мы видимся раз в две недели. Она накрывает стол, готовит котлеты — дома, у себя. Я ем. Говорим о погоде. О соседях. О сериалах.
Не о том, что было.
Настя осталась. Мы переехали вместе. Мама была в гостях один раз. Сидела, смотрела, как Настя готовит ужин.
— Вкусно, — сказала она. — Только соли мало.
Настя улыбнулась. Промолчала.
Мать плакала при всех. Я это сделал. Я довёл свою мать до слёз при коллегах, которые меня снимали на видео.
Но если бы не сделал — я бы потерял Настю. Потерял уважение на работе. Потерял себя.
Можно было мягче? Наверное. Дома, без свидетелей, спокойно.
Но я говорил восемь месяцев. Спокойно. Дома. Без свидетелей.
Она не слышала.
Услышала только так.
Можно было мягче?